НОВОСТИ ФОРУМА:
28/04
Весенние обновления
22/03
Кто нужен & Что играть.
27/01
Открытие форума!
Кого спросить?



Добро пожаловать в Тедас!
Сюжет нашей игры разворачивается через пять лет после закрытия Бреши, в 9:47 Века Дракона.
Тедас снова оказался на грани войны всех против всех, страны терпят внутренние конфликты, а ордены и гильдии разваливаются на глазах. Возможно ли сохранить мир?

Dragon age: final accord

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon age: final accord » Рассказанные истории » Мама знает лучше [Фервентис 9:42]


Мама знает лучше [Фервентис 9:42]

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

МАМА ЗНАЕТ ЛУЧШЕ
http://i99.fastpic.ru/big/2018/0203/86/3e769f5533208bbce336f4597ab36586.png
Лавеллан, до сих пор не привыкнув подолгу находиться в четырёх стенах, ищет компании природы в саду крепости. Но его планам спокойно посидеть на свежем воздухе с книгой в руках, похоже, не суждено сбыться сегодня...

Дата событий:

Место событий:

9:42 ВД, спустя несколько дней после прибытия Морриган в Скайхолд

сад Скайхолда

Морриган, Маханон Лавеллан
Вмешательство: по желанию   

+2

2

[icon]http://funkyimg.com/i/2BUCW.png[/icon][status]мамина радость[/status][nick]Kieran[/nick]Матушка не любила, когда он отвлекался от своих занятий, оставлял книги непрочитанными в библиотеке и просто отправлялся бродить по округе, пугая своим появлением ничего не подозревающих людей. Ему было десять, все вокруг видели в нём десятилетнего мальчика, но чувствовали, что-то более древнее, стоило Кирану подойти ближе и начать говорить. Он не хотел никого пугать, но что-то внутри него, что-то действительно старое не было довольно своей участью, но время от время делилось с ним своим опытом и своими знаниями, путая непонятными снами самого Кирана. Маме это не нравилось. Стоило ему начать говорить о своих снах, она тут же менялась в лице, начинала волноваться и бояться одновременно. Он был хорошим сыном и не хотел расстраивать её. Поэтому о своих снах почти не говорил, но никогда бы не отказался найти того, кто мог бы его понять. Но подумать об этом было проще, чем сделать. Ровесники не понимали его, да и своего возраста он знал всего пару мальчишек, что прислуживали на кухне и общению с которыми матушка не была довольна. А взрослые видели в нём ребёнка.
А здесь, на новом месте он не знал совершенно никого. Всё то время, что они с матушкой провели тут, он проводил либо в своей комнате, либо в библиотеке, изредка отвлекаясь на вид из окна или за дверью. Скайхолд был красивым. Киран чувствовал это, хотя не мог объяснить, что именно завораживало его во всей этой крепости до такой степени, что он снова ослушался матушку, предпочтя покинуть свою комнату и выйти в сад. Читать при свечах об истории Орлея у него не получалось. Буквы отказывались слушаться, выстраиваться в ровные ряды и делиться смыслом написанного. Нет, книги сейчас мало его интересовали. Раз не с кем было обсудить прочитанное и попросить истолковать непонятные места. Матушка... Она исчезла куда-то, как умела это делать всегда. И он, как хороший сын, собирался найти её.
До того, как вышел в сад и понял, что возвращаться за учёбу ему не хочется.
Сад не уступал по красоте крепости. Киран помнил сад их поместья. Тот был больше, и количество трав в нём было разнообразнее, но их сад находился на земле, на плодородной почве, а не в горах. Маленькое живое чудо посреди безжизненной белой пустыни. Скорее всего матушка была тут, но мальчик не видел её. Зато увидел кого-то такого же древнего, как и он сам. Кирану сложно было понять, что так заворожило его в эльфе, сидящем с книгой в саду. Или не его самого, а то самое, что находилось внутри него. А быть может причиной любопытства послужил не сам эльф, а книга, которую он читал. Но всё же с этим стоило разобраться потом. А сейчас стоило сказать ему что-то важное, потому что Киран был уверен, что эльфу необходимо это услышать.
— Почему ваш народ выглядит так? — прямо спросил Киран, нарушая все правила этикета, которым его учили. Матушке это явно не понравится, но её не было здесь и словами приветствия можно было пренебречь, когда очень важные слова так просились быть озвученными. — Ваша кровь очень древняя. Странно, что вы выбрали такую форму.
Кровь, да. Всё дело всегда было в крови и только в ней. Матушка не владела этой формой магии, но говорила ему, что с помощью неё можно сделать много вещей. Как хороших, так и плохих, но люди чаще делали с её помощью дурные вещи, а те, кто был слеп, боялись этой магии, потому что не понимали её. Киран тяжело вздохнул и нахмурился. Наверное, ему стоило как-то пояснить свои слова, но он совершенно не знал как. Они просто пришли сами, с каким-то древним знанием и считали, что этого достаточно. Поэтому он предпочёл продолжить разговор чем-то более нейтральным.
— Вы долиец, да? Мама рассказывала мне о вашем народе и традициях. Мне нравится ваш язык. Он очень красивый. Можете сказать что-то? Я помню всего пару слов, а мама говорит, что мне нужно знать больше. Чтобы этот язык не забыли окончательно, — он внимательно посмотрел на эльфа, ожидая его слов. Ему действительно нравился эльфийский, а особенно то, как говорила на нём матушка. Он помнил долийскую колыбельную и то, как матушка пела её ему на ночь, когда в очередной раз снился плохой сон. Этот почти забытый язык успокаивал его, помогал спать лучше. За каждым его словом будто стояла какая-то знакомая мелодия, которую Киран пытался поймать, но она всякий раз ускользала, оставляя его хмуриться и вспоминать.

Отредактировано Morrigan (2018-02-03 22:11:24)

+2

3

— ...? — Маханон с видимым удивлением поднявшихся бровей и озадаченностью того, кто не рассчитывал сейчас стать причиной чьего-либо интереса, вскинул голову на раздавшийся совсем рядом детский голос. Сменилось уже три сезона с того дня, как долиец присоединился к нестройным поначалу, но всё больше крепнущим и растущим с ходом времени рядам защитников порядка в пошатнувшемся мире. К нему привыкли — с каждым днём к Инквизиции присоединялось всё больше и больше не только людей: гномы, кунари, другие эльфы, хоть и без татуировок на лицах, — и Маханон уже не был диковинкой, при виде которой каждый второй считал своим долгом запнуться, уставиться, ахнуть, приложив ладонь к губам и попытаться проскользнуть бочком. Репутация тех долийских кланов, что считали себя вправе нападать и разорять людские — шемленские, — деревни, галопом скакала впереди него всё это время и поотстала только сейчас, когда люди уже устали удивляться всему новому, невероятному и невиданному — коль скоро то невиданное стало встречаться на каждом шагу.

Теперь была его очередь выгибать брови и смотреть, не понимая, на стоящее перед ним человеческое дитя. Одежда говорила, что ребёнок принадлежит кому-то из орлейской знати — Маханон провёл достаточно времени с людьми, чтобы научиться отличать как минимум орлейские традиции в одежде от ферелденских, — и в самом деле, всевозможных лордов и леди, почтивших чертоги Скайхолда своими визитами, стало в разы больше в эти дни после триумфа Инквизитора в Орлее; но чтобы кто-то из них отправился в военную крепость с детьми?.. Невольно зацепившись взглядом за эмблему серебряного орла — герб Серых Стражей? на ребёнке?.. — Лавеллан двинул горлом и волевым усилием собрал своё рассеянное удивление в кулак, превратив его в сдержанное внимание к юному собеседнику. Дети. Он и с эльфийскими-то не всегда понимал, что делать, а тут человеческ... ээ-э?..

"В смысле — такую форму? Форму чего?.."

Говорливость мальчишки дала ему несколько вдохов на то, чтобы сморгнуть недоумение. Что не так с этим парнем? Что что-то не так, Маханон ощущал ясно, как день, и это чувство уже нельзя было списать на простое удивление всем неуместным, что в нём было. Похожее ощущение настигало порой в Тени, когда в реальности, сотканной из отголосков чувств и мыслей всего мира встречались вещи, при знакомой форме проявлявшиеся себя нетривиально. Как растущий из стены подобно кристаллу книжный шкаф. Вроде и стена, и шкаф — по отдельности нормальны, но вместе...

В Тени, впрочем, к этому быстро привыкаешь, даже не всегда обращаешь внимание на всё, что не так, потому что там без малого всё не так. Но как правильно реагировать на подобную чужеродность, когда находишься в нормальной реальности, Маханон понятия не имел. И тем острее было любопытство, заглушавшее разумную осторожность и недоверие. Зачем? Как? Почему?..

— Твоя мама говорит правильные вещи, da'len, — с долей осторожности признал он, кивнув. Долиец был не из тех эльфов, что стремятся сверкать своим запасом непонятных большинству слов и словосочетаний при каждом удобном случае — напротив, с людьми он подчёркнуто общался на общем торговом наречии, считая, что татуировки на лице и острых ушей с лихвой достаточно, чтобы отличаться, и потому язык его сейчас провернулся непривычно на родном слове; интерес, однако, вёл его вслед за озвученной просьбой мальчика. Разговор о долийском задевал тревожную струну в душе, всё туже натягивавшуюся и острее звеневшую с каждым днём, что проходил без вестей и ответа на посланные в Вольную Марку письма, но Маханон, тем не менее, предпочёл подыграть, а не сбривать тему в сторону так, как он сделал бы в любом другом случае.

— Нечасто, однако, люди заботятся о сохранении нашего языка. Или твоя мама тоже из elvhen? — поинтересовался Лавеллан, закрывая книгу, которую читал, но оставляя палец между страницами.

Предположение не хуже всех прочих. Эльфийская кровь тает, смешиваясь с людской, и ребёнок ничем не напоминает второго родителя — кроме, разве что, к некоторой самодовольной гордости эльфв, частично утоляющей горечь унижения таким порядком вещей, эльфокровные обычно красивее — хотя бы с людской точки зрения. Вырастет ли красивым этот ребёнок, пока такой же кукольно милолицый и большеглазый, как и все дети его возраста, сказать было сложно. Лавеллан вполне мог допустить, что какой-нибудь богатый орлесианец признает своим или возьмёт на содержание ребёнка от эльфийской любовницы. Это даже могло объяснить его появление в Скайхолде, далёком, холодном и небезопасном для детей.

Но даже если это окажется правдой, то явно не всей из того, что может стоять за таким нетривиальным ребёнком.

+1

4

Любая мать воспитывая своё дитя пытается передать ему лучшие свои черты и предостеречь появление худших. С такой матерью, как Морриган, у Кирана было мало шансов стать нормальным. Пожалуй, такое предсказание судьбе мальчика дал бы любой спутник Кусланда, знавший ведьму во времена Мора. Однако время не стояло на месте и всё вокруг менялось. Даже ведьма. Она становилась лучше для сына, старалась быть ему такой матерью, какой не была для неё Флемет, и окружала мальчика той заботой, на которую была способна. Едва ли можно было представить, что огромная паучиха когда-то будет с нежностью относиться к человеческому ребёнку, а не попытается сожрать его или убить. Никто из её знакомых не ожидал такого, ведьма тоже не ждала от себя каких-то тёплых чувств, но стоило ей взять сына на руки, стоило провести с ним рядом долгие годы и наблюдать за тем, как тот растёт и учится, как спящая до этого материнская любовь проснулась в ней и раскрылась в полную силу.
Ведьма любила Кирана. Плоть от её плоти, он был таким же непоседливым, как и она сама в детстве, и приносил неприятностей и волнений на её голову столько же, сколько сама Морриган приносила в их с Флемет избушку на болотах. Теперь она понимала покойную мать, которая раздражалась, когда её непослушная дочь сбегала в людские поселения, ведомая своим любопытством. Киран преумножил любопытство ведьмы собственным безрассудством и мудростью души, что жила в нём. Мысли бывшего архидемона она даже не пыталась понять, но призывала сына быть осторожным и не делиться теми знаниями, что вертелись у него на уме с окружающими слишком часто. Она помнила, как пугающе звучат предсказания мальчика, говорящего загадками и пытающегося перенести образы в слова. Ему не всегда это удавалось, а если и получалось, то это всегда было так далеко от реальной жизни.
Когда она не нашла сына на привычном месте — только раскрытую книгу с пером под той строкой, на которой остановился взгляд мальчика — ведьма была озадачена. О, сколько времени она потратила на то, чтобы научить сына хотя бы оставлять записку с просьбой не беспокоиться и обещанием вернуться, но всё было бестолку. Записки на столе не было, Киран не сидел за столом, а это значило только одно: его отвлекло что-то такое значительное, что полностью рассеяло остатки его внимательности и предосторожности, но дало волю любопытству. Киран, кажется, был создан именно для того, чтобы раз за разом разбивать её материнское сердце и заставлять беспокоиться о том, куда же завёл его поток мыслей на этот раз, но, к счастью, ведьма знала своего сына достаточно хорошо, чтобы представлять, что именно могло его отвлечь.
Магия или чужие мысли.
Кажется, им обоим понравился Скайхолд. Всё же за те несколько дней, что ведьма с сыном провели здесь, он ни разу ещё не просыпался в ночи, пугаясь чужих мыслей и воспоминаний и стараясь скрыть это от неё. Наивно с его стороны было полагать, что такое возможно: она изучила своего сына полностью за эти девять лет, чтобы точно знать и предугадывать его настроение. Чувствовать, когда ему страшно, а когда весело. Но всё же свою излишнюю заботу она старалась не показывать, полагая, что сын уже является взрослым. В его возрасте она косвенно являлась причиной смерти двух десятков людей, заманивая их на болота. Живи они в Коркари и будь ведьма отвратительной матерью, Киран занимался бы сейчас тем же самым.
— Киран! — сын нашёлся в саду. Какое счастье, что он не ушёл далеко. Это значило, что своими словами и действиями он напугал всего лишь с пяток жителей крепости, а не пару десятков, включая гостей. Впечатлительные дворяне Орлея — последние, с кем хотела бы сталкивать в прямом диалоге своего сына ведьма. С них хватит и их собственных диковинок, вроде чучел драконов, собранных из самых разных частей вивернов. На её счастье сын мучал вопросами не то что не орлесианца, но даже и не человека вовсе. Как чудно было видеть в этой крепости, под началом человека такое количество эльфов-агентов. Долийских эльфов. Не удивительно, что Киран решил начать разговор с одним из них. Ведьма помнила, как горели глаза сына, когда она рассказывала ему что-то об утерянной культуре.
— Мама, — сын поднял на неё полные счастья глаза. Всё выглядело так, будто он нашёл величайшее сокровище всего Тедаса. Доброжелательного храмовника, например. Или нескончаемую жилу лириума. Или бездонную яму, полную золота. Хотя в случае Кирана золото лучше заменить на сладости или легенды. Они были для него одинаково ценны да и пользу несли примерно равную. — Мама, это долийский эльф.
— Я вижу, — она положила тонкую ладонь сыну на плечо и чуть сжала его. Всё воспитание волку под хвост. На месте эльфа она бы точно обиделась, если бы о ней говорили так, будто её и рядом-то нет. — А ещё я вижу неуча, который таким и останется, если не вернётся за свои книги немедленно.
— Но, мама, я только хотел спросить о том, как живут долийские кланы, — просящий взгляд мальчик поочерёдно адресовал то эльфу, то матери, зная, что на неё он точно подействует.
— Да? — усмехнулась ведьма. — И что эльф тебе может рассказать такого, что не расскажу я?
Взгляд жёлтых глаз она теперь не сводила с долийца.

+1

5

"А вот и ответ на вопрос, кто мама..."

Лавеллан напряженно замер на несколько секунд, осознавая, что сильный и требовательный женский голос, прервавший так толком и не завязавшуюся беседу, принадлежал не орлесианской леди, а... Морриган. Черноволосая женщина со "злым взглядом", в странных варварских одеждах, была вызывающе узнаваемой. Ведьма Диких Земель, героиня Пятого Мора, пожалованная титулом виконтессы советница самой Императрицы Орлейской, недавним своим прибытием в Скайхолд поднявшая гулкую волну шепотков всех интонаций, от испуга до восторга. Она вся была окружена загадкой, если не сказать что соткана из неё; и огромная рама — картина? — в плотном полотнище, которую с тысячей предосторожностей поднимали в сад и устанавливали в одной из примыкающих комнат, была только ещё одним поленом в разгорающийся костёр догадок о её мотивах и фантазий о последствиях, будоражащих кровь.

Не удивительно, что на таком фоне ребёнок затерялся от взглядов и в крепости говорили что угодно, кроме того, что ведьма привезла с собой своё дитя, хотя это было бы наверняка поинтереснее загадочной рамы. А может, паренёк — Киран, да? — был сокрыт какой-то магией? Маханон, впрочем, не чувствовал от него ничего, кроме этой странности, но это ещё ничего не гарантировало — он мог просто не знать, на что обращать внимание, прежде не сталкивавшись с магическими плетениями того толка, что подвластен руке многоопытной ведьмы. Это тебе не едино-конкретные, одинаковые для всех формулы практик Круга.

Сам Маханон, впрочем, не испытывал перед загадочной чаровницей и её неизвестностями какого-либо трепета — только, разве что, заочное уважение, как к соратнице по, ээ-э, нетрадиционным магическим искусствам. Её опыт, без сомнения, был демонически заманчив и располагал к попыткам наладить общение в перспективном будущем, но... Лавеллан и предположить бы не мог, что оно вот так само свалится ему на голову.

— Правду, например? — миролюбиво, несмотря на выбор слов, проговорил Маханон, поднимаясь на ноги с лежащей под деревом кожаной куртки, защищавшей его от горного холода земли. — Если только вы, вопреки ходящим историям, не выросли среди долийцев, леди Морриган, — учтиво предположил эльф, улыбнувшись самыми уголками губ.

Оскорблённым он точно не выглядел, и лукавая искорка в прямом его взгляде не предполагала ничего, кроме ответной попытки не уколоть, но подразнить, словно щекоткой перышка. В самом деле, было бы с чего — это приглушенное "смотри, долиец! долийский эльф!" доносилось до чутких ко звукам, тренированных для жизни в лесу острых ушей всюду, где бы он не рискнул показаться впервые. Это раздражало совсем немножечко лишь по первому времени, когда он только присоединился к общему делу в Убежище; Маханон, ещё не зная всей правды о долийцах глазами людей, недоумевал и досадовал, зачем поднимать из-за этого такой шум. Теперь, после ряда откровенний и столкновений с неизбежным, он уже не обращал на него никакого внимания. Да, долиец. Да, настоящий. Да, укушу и выпью всю кровь, если продолжишь в том же духе.

Последнее, впрочем, было шуткой для более чем ограниченного числа случаев.

— Маханон Лавеллан, — назвался он следом, склонив, как положено, голову в коротком кивке. Было ли ведьме дело до его имени или нет, но традиционные правила уважения требовали представиться и уравнять осведомлённость, раз уж имя собеседницы бежало впереди неё слухами, песнями и историями. Сделав это, Лавеллан добавил:

— Замечательный ребёнок у вас, должен сказать. Смелый, — мягким движением ладони он указал на Кирана, отмечая сказанное усмешкой. В самом деле, надо быть сыном ведьмы, чтобы вот так запросто подойти к долийцу... и высказать что-то о древней крови и принятой им форме. Поговаривали, Морриган, как всякая злая ведьма, способна обратиться в какое угодно чёрное животное — ворона, кошку, собаку; кто знает, вправду ли или только по слухам, но не поэтому ли...?

Взгляд эльфа задержался на таинственном мальчишке, пожалуй, чуть дольше, чем следовало. Догадки догадками, но он всё равно чувствовал себя в них таким же близким к истине, как волк, бродящий за пять заборов до овечьего стада. Но именно в такие моменты Лавеллан переставал жалеть, что променял жизнь в родном клане на всё вот это, пугающее, дивное, вырывающееся за границы познания и бросающее вызов, требующее тянуться всё выше и выше. Может, удастся ему и не так много, как хочется, но сама возможность уже была настоящим благословением...

Отредактировано Mahanon Lavellan (2018-02-13 00:39:11)

+1

6

Слухи бежали впереди самой ведьмы, распространяя чёрную весть о ней и призывая прятать самое дорогое, потому что даже титул виконтессы не сделал её сердце мягче, а потому желтоглазая дикарка всё так же похищала детей и ела их, едва вытащив из кроватки. Хорошо, что в крепости из детей был только Киран, а то в свой адрес она бы совершенно точно услышала парочку проклятий от тех матерей, что в необразованности своей готовы бояться даже чёрной кошки, разбившей зеркало и пробежавшей под лестницей. Глупость человеческая — вещь неистребимая, и Морриган научилась относиться к ней снисходительно, вставляя свои саркастичные ремарки реже, чем ей того на самом деле хотелось.
Глупость эльфийская, впрочем, была не хуже человеческой. Или, как пристало бы сказать эльфу, шемленской. Долийец её не боялся, не убежал, едва поняв, с чьим сыном заговорил и кому собрался рассказывать сказки, которые так не любила ведьма. А впрочем, это вряд ли была глупость. Храбрость, умение видеть выгоду на три шага вперёд, а не только в желании сохранить свою шкуру целой, понимание того, что от пущенного заклинания вряд ли удастся убежать. Из долийца мог бы выйти толк, если только научится не показывать свои острые уши из безопасного места до того, как оскорблённые его острым языком забудут о той дерзости, на которую он решился.
— Правду? Неужели? — прищурила взгляд Морриган, провожая глазами каждое движение эльфа. О, она помнила, какую правду рассказывают друг другу долийцы. И что у каждого клана она своя добрых четыре года, пока их общим собранием не будет вынесен вердикт, какая же правда удобнее им всем для того, что бы выжить и нести правду дальше. Сколько всего теперь было утрачено, потому что когда-то их hahren и amelan решили, что какие-то слова или легенды не достойны того, чтобы сохраниться в общей памяти. И теперь ей, даже не имевшей никакого отношения к эльфам, приходилось по крупицам добывать новое знание из полустёртых эльфийских записей, чудом сохранившихся в заброшенных руинах.
Впрочем, больше никак комментировать вслух правду эльфа она не стала. Большинство эльфов носилось со своим наследием так аккуратно и берегли пуще самого дорогого драгоценного камня, что можно отыскать в Орлее, хотя хранить там было разве что с десяток историй, сто слов на эльфийском, имена богов и немного молитв к ним же. Прочее не представляло никакого интереса, хоть долийцы и задирали нос, пытаясь доказать, что с Народом всё не так плохо, как думает большинство населения Тедаса. Если вообще хоть когда-то думает о дикарях-кочевниках.
— Странно осознавать, что у ведьмы из Диких Земель может быть такой чудесный сын? — она улыбнулась, глядя на приутихшего Кирана, похлопавшего глазами в недоумении. Мать хвалила его, когда ещё пару минут назад сердилась и готова была послать за книги снова? Что-то случилось и небо упадёт на землю в ближайшее время? — Но вряд ли это смелость. Скорее безрассудство, доставшееся ему от отца. Которое ему стоит исправлять сейчас за книгами, а не стоять и притворяться, что его сейчас тут нет.
А нет, небо остаётся на месте.
— Но мам, всего одну историю, — умоляюще посмотрел на мать Киран, прежде чем посметь отойти от неё и попросить о том же Лавеллана. — Вы же расскажете, да?
Ведьма только нахмурилась, глядя на сына еле скрывая всю гамму своего недовольства его поведением. Она слишком избаловала его, дав больше свобод, чем было у неё самой в детстве, и теперь расплачивалась за это, удивительно быстро поддаваясь влиянию детских глаз и жалобному «пожалуйста, мам». Кажется, она сама в такие моменты вспоминала разбитое золотое зеркало и свои слёзы по нему. Видеть Кирана в похожем состоянии она не хотела.
— Хорошо, но только одну. Если Маханон так хочет поделиться правдой, то я предпочту послушать её вместе с тобой. Посмотрим, как сильно она отличается от того, что знаю я сама, — кивнула ведьма, отпуская сына и позволяя ему усесться на землю, всё под тем же деревом, где до этого сидел долиец. И только подняла в удивлении бровь, глядя на то, с какой лёгкостью он сделал это. О, сколько ни воспитывай этого ребёнка, он всё равно будет каким-то невероятным способом напоминать о том, что его место на болотах в хижине, а не в столице Орлея или в столь древней и значимой крепости, как Скайхолд.

+1

7

— Напротив, — качнул головой эльф в ответ на ведьмину насмешливую "самокритичность", — он полностью оправдывает ожидания.

Взгляд Маханона ещё раз перескочил с Морриган на мальчика и обратно — он сравнивал свои впечатления и меру взволнованно копошащейся интуиции, разбуженной чуждым этому твердому, статичному и упорядоченному миру присутствием. Занятно, ведь, если так подумать, у дикарки из потерянных для света веры земель и долийца было что-то общее — как минимум в той части людской молвы про аппетиты к человеческим младенцам. Их не понимали и боялись одинаково, вынуждая торить себе путь сквозь предрассудки и неприятие. Разница, впрочем, была не менее очевидна — там, где долиец предпочитал пройти тихо и по возможности незаметно, избегая никому не нужных конфликтов, подобно гибкой упругой ветке, пропускающей путешественника на тропе и хлещущей по лицу только самых торопливых, грубых и невнимательных, ведьма со злой и жёсткой насмешкой над чужими слабостями бросала вызов, стремясь продемонстрировать собственную силу, способности, знания, доказать что-то — им и себе. Можно было бы сказать, что эта разница видна даже по одежде — если бы сейчас эльф не стоял перед ней фактически босиком, в одних тканевых обмотках на ступнях и без сапог, аккуратно составленных и сложенных голенищами под облюбованным им деревом. Если по каменным коридорам Скайхолда и скалистым тропам гор можно ходить и в обуви, тяжёлой, глушащей, сковывающей шаг, но защищающей от острых камней и безжизненного холода, то ступать твёрдой сапожной подошвой на плодородную, мягкую и живую землю в саду долийцу было полностью против сердца.

— Если твоя мама позволит, — ответил ребёнку Маханон, чуть усмехнувшись. Оспаривать право действия и распоряжения в этой ситуации он и не думал, отдавая всё на волю ведьмы. Не нужно набрасываться на меня, твоей власти здесь ничего не угрожает. Все матери, людские ли, эльфийские, мамы-волчицы и мамы-медведицы одинаковы, когда дело касается их драгоценных детей.

— Ладно, — согласился он, наблюдая, как мальчик резво занимает место в отчаянной готовности слушать. Неподдельная детская тяга и искренность тронула улыбкой уголок рта Маханона. — Но это будет рассказ за рассказ. Взамен я задам тебе один вопрос, и ты на него ответишь. Так ведь будет честно, верно?..

Присев на вторую половину расстеленной под деревом куртки, Лавеллан ненадолго задумался под надзирающим присутствием Морриган.

— Ты, должно быть, уже знаешь от своей мамы, почему долийцы странствуют по лесам так далеко от людских глаз, отчего многие считают нас страшной сказкой или выдумкой? Мы ищем и сохраняем осколки своего наследия, величия прошлого, и ждём нового времени, нового шанса, когда королевства людей падут в пыль так же, как пал наш мир. Другие эльфы, те, что остались в людских городах и выбрал мир против бдительности, — Маханон уронил взгляд на нагрудный знак Кирана. Серые Стражи. Что ж, хотя бы это теперь не загадка... и хороший знак, — ...часто видят в нас, в нашей жизни, что-то удивительное и волшебное. Красивая картинка вольности, независимости и непокорности... своего, особенного пути, так отличающегося от обычных жизней пекарей, плотников и кузнецов... а правда в том, что в нашей жизни нет ничего, перед чем стоило бы задерживать дыхание, — Лавеллан усмехнулся и пожал плечами. — Мы выживаем, рискуя, преследуя тени, от которых другие бы бежали в страхе. А ведь наше прошлое для нас такое же чужое и опасное, как и для любого другого ныне живущего, не важно, эльф он, человек или гном. Эта история случилась десять лет назад, в лесу Бресилиан, когда двое охотников одного из наших кланов обнаружили свежую расселину в земле, промытую дождями, а за ней — проход в руины древнего храма, когда-то построенного в Тевинтерской Империи...

Подражая тону хагрена, Маханон повел речь о случае, весть о котором принёс в их клан прошлый арлатвен. Он сам тогда ещё был ребёнком, с затаённым ужасом и восторгом слушавшим о судьбе двух таких же совсем ещё юных долийцев, чья печальная смерть стала притчей для поучения. Горькой притчей о том, как притяжение тайн древности может ослепить и обмануть, как неосторожность и завышенное самомнение вместе с жаждой славы могут навлечь тяжёлый рок. Смерть от скверны — нелёгкая смерть. И хагрен, рассказывая, не сочувствовал принявшим её, хоть и разделял печаль потери с кланом. Трудно, когда умирают молодые — но такова стезя долийца, пережить испытаний больше, чем может себе представить любой трудяга-горожанин...

— ...когда они достигли дальней комнаты, зеркало, как и прежде, было там — чёрное, тягучее, шепчущее, словно живое, поджидающее новых жертв. И так же, как с живым, с ним было покончено одним ударом меча. Зеркало разлетелось на сотни осколков, потухших и омертвевших. Больше оно никому не должно было причинить вреда, — закончил Маханон, на секунду прикрыв глаза и склонив голову. — Так заканчивается эта история. Вам она была известна, леди Морриган? — подняв взгляд на ведьму, поинтересовался он, чуть улыбнувшись — без вызова, скорее с грустью.

Почему-то эльф не сомневался, что ведьма выбрала бы для этого рассказа совсем другие слова — слова человека, не связанного с этими событиями ничем, кроме знаний и логики, делающей чёрствым и холодным всё, к чему бы не прикасалась...

+1

8

Морриган предпочла уйти в тень, становясь лишь отстранённым слушателем рассказа долийца, как это всегда бывало на любых уроках Кирана. Мать постоянно была рядом со своим ребёнком, но давала знать о себе лишь сверканием драконьих глаз в темноте и редким и еле слышным человеческому уху шелестом юбок платья. Давая понять, что она рядом и никуда не пропала, просто не бросится на защиту своего ребёнка сразу же, а даст ему шанс сделать пару ошибок и вынести из них столько же уроков, прежде чем вмешаться и помочь своей уверенной рукой, исправляя неудачи Кирана или же поворачивая их в верное русло, чтобы через пару шагов они обернулись победой. Она не всегда сможет быть рядом, и сыну ведьмы стоит знать больше и уметь больше, чем обычным детям, что не делят тело с душой убитого бога.
Историю, которую рассказывал Маханон, она слышала не в первый раз. Вспоминался вечер у костра клана Алерион, где Мудрая их клана рассказывала историю о девочке, что когда-то принадлежала к их клану по крови, но по зову долга стала Sael для других. Они много рассказывали и о зеркале, и о пострадавших из-за его коварства, но больше переживали из-за самой Мерриль, вступившей на опасный путь и готовой на всё ради того, чтобы проклятое зеркало снова заработало и открыло свои тайны долийцам. В неизвестной долийке Морриган видела отголосок самой себя, но отрадно было слышать, что хоть кто-то из желавших хранить память об elvhen был в этом деле столь же упорным, сколь и она сама.
И всё же, тогда, десять лет назад, со звоном несчастного зеркала, испорченного тевинтерской гордостью и тевинтерским же упрямством, разлетелась и часть истории долийцев. Важная часть, потому что всё, что ведьма знала об этих зеркалах, говорило о том, что они играли важную роль в павшей империи элвен, помогая магам преодолевать огромные расстояния всего за один вдох. Легенды описывали это так, реальность была сложнее и вдохов приходилось сделать даже не десятки, а сотни, но правда оставалась правдой. Магия зеркал была уникальной и воины клана Сабре просто не знали, что уничтожали своими руками варварским ударом меча. Мелодия элювиана была испорчена фальшивой нотой, сбившей всю стройность его магии, но любую песню можно перепеть, а эльфы не дали на это никакого шанса. И как после такого они могут говорить о себе, как о хранящих наследие предков?
— Была, — кивнув, сухо ответила ведьма. И всё же она не стала бы рассказывать подобную историю сыну, не сейчас, когда он ещё казался ей слишком ребёнком в том, чтобы так просто говорить с ним о смерти и о том, что несёт за собой скверна. Морриган знала двоих, заражённой этой болезнью, принесённой, как гласят легенды людей, в наш мир, потому что Создатель прогневался и потому что гордыня тевинтерских магистров никогда не доводила их до добра. Корифей наглядное тому подтверждение. Но сама болезнь была страшной, убивающей быстро и сводящей с ума песней. Знакомые ведьмы — только спустя годы она могла позволить себе подумать о них как о неплохих людях — чудом спаслись от смерти быстрой и растянули её на долгие годы, выкраивая у вечности день-другой, проведённый в борьбе с всё ещё временами появляющимися на поверхности порождениями тьмы. Смерть текла у них по венам, медленно убивая и не давая никаких надежд на выздоровление. Однажды страж — навсегда страж.
— Поступок этих долийцев заслуживает как уважения, так и осуждения. Уверена, хагрены ещё долгие годы будут предостерегать детей этой историей и просить их держаться как можно дальше от любых руин. Но этот риск оправдан и никуда не исчезнет со временем, — фыркнула ведьма, всё так же оставаясь в тени и наблюдая за сыном, которому, кажется, понравился этот рассказ. Детский восторг на его лице был неподдельным, хотя лучше бы ему рассказали о пантеоне богов. В этих историях вреда и пользы поровну. — Ваши кланы изучают историю, собирают её осколки, и сами же в то же время стирают её в пыль, только потому что из-за зеркала погибло два охотника. Одним ударом меча они уничтожили наследие вашей расы, не попытавшись даже вылечить зеркало, вытянув из него скверну и восстановив одну небольшую деталь головоломки из прошлого. Разве не интересно, что может скрывать такое зеркало и какую силу может дать своему обладателю? Нет, разрушить уникальное творение гораздо проще, чем попытаться понять его и обратить его действие в свою пользу.
Элювиан нёс в себе утерянную магию. Ту самую, которую она старалась изучать последние десять лет, используя гримуар Флемет и собственные потом и кровью добытые знания. Поэтому ведьма была раздражена: уничтожить что-то редкое готов любой, но не каждый понимал, что несёт за собой такое разрушение. Мир терял свои краски, настоящая красота магии и уникальных созданий Тедаса стиралась. Древние руины, мощь драконов, необычная красота долийцев — всё это стиралось с карты мечом и огнём, потому что тяга к знаниям угасала, давая дорогу невежеству и силе.

+1

9

— Не думаю, что о таком разрушении можно сказать "проще", — чуть помедлив, качнул головой Маханон. — Соблазн интереса, желания всегда так велик, — он терпко улыбнулся, как всякий маг, зная изнанку силы, о которой говорит. — Но в преследовании любой цели важно суметь вовремя остановиться. Не дать ей поглотить себя. Иначе потеряешь контроль и течение разобьет тебя о скалы. Быть может, Хранительница клана и смогла бы очистить то зеркало, вернуть его нам. Но какой ценой? Между прошлым и настоящим она выбрала настоящее. Живое, существующее. Сохранить то, что есть, а не то, что было. И этот выбор можно понять и стоит ценить. Я так думаю.

Достойна порицания или нет, но такова была настоящая жизнь долийских кланов. Немного сложнее, чем оголтелая погоня за древностями и превозношение давно забытого прошлого. Совсем чуть-чуть. В какой-то мере это была больная мозоль, точка зрения, с раздражением от которой Маханон никак не мог справиться. Лавеллану досталось наслушаться непрошеного мнения одной плоскоухой — единственной, пожалуй, эльфийки-мага в Скайхолде, которую Маханон с удовольствием и насмешкой называл именно так. "Вы, разрисованные эльфы, ничего не знаете о том, как жить здесь и сейчас! Как сейчас мы выживаем!" Он так и не спросил, чем же её так обидели долийцы — наверное, самим фактом своего существования. Неприятие, страх, опасливое избегание принять было легче, чем насмешку и издёвку, игнорирование правды ради утешительной, приятной лжи. Как будто только городским эльфам тяжело живётся в их кабале — когда люди, невежественные, ревнивые и жестокие дети чужого Создателя, зачастую являются для долийцев угрозой, во много превосходящей все опасности руин и древних артефактов!..

Иногда он буквально чувствовал, как твердые, верные, правдивые слова Дешанны о терпении, о внимании, о важности диалога испаряются из его понимания, подожжённые гневом, улетучиваются сгоревшими хлопьями. С каким бы удовольствием он бросил молнией в причёску этой плоскоухой и сделал из локонов одуванчик! Но затевать мажью драку было ниже его достоинства и благоразумия — подумать только, как повеселились бы люди, наблюдая за сцепившимися эльфами! — и приходилось, стискивая зубы, уходить, оставляя последнее слово за "победительницей"...

Сейчас это воспоминание коснулось его самым краем, когда в словах Морриган зазвучало такое же осуждение — пробуждая готовность защищать гордость своей жизни до последнего, будь перед ним хоть трижды загадочная ведьма с её красивыми идеями, которые только зря тревожили сердце. Почему-то ему казалось, что если бы самоуверенная колдунья сама рассказала эту историю сыну, долийцы звучали бы в ней ничуть не лучше, чем на словах так разозлившей его городской эльфийки. Это, конечно, её право, но всё-таки...

Лавеллан незаметно куснул себя за губу изнутри. Он неоднократно задавался вопросом: а что сделал бы он сам, окажись перед таким выбором между прошлым и настоящим? И сколько бы разума, сколько бы внятного понимания ситуации и рисков не было в нём, он всё равно знал где-то очень глубоко внутри: он бы попробовал. Даже понимая, что вряд ли бы что-то сумел... Но на Хранительнице Маретари лежала ответственность куда более глубокая, чем мог представить себе молодой Первый. Это он тоже понимал — она не смогла бы бросить клан и рискнуть собой ради чего-то подобного.

— Но это ведь просто история, не так ли? — предпринял он попытку отойти от темы и не вступать в ожесточенную полемику разногласий между воззрениями. — Я обещал Кирану правду о жизни долийских кланов — я сдержал своё слово, — улыбнулся Маханон. — А теперь, Киран, скажи мне вот что, пожалуйста, — он повернулся к мальчику, глядя на него с серьезным вниманием. — Прежде ты сказал, что наша кровь очень древняя и это странно, что мы выбрали такую форму, — он коснулся ладонью возле своего сердца. — А какой она должна была бы быть, по-твоему?..

+1

10

В своих суждениях ведьма не знала полумер: если что-то не нравилось ей и казалось безрассудным, она тут же говорила об этом, не скрывая собственного мнения и не стараясь как-то реже язвить в сторону того, кто не вписывался в её понятие «правильно». Глупость она называла только глупостью, варварство варварством, и, рассуждая о разрушении ценного артефакта как о попытке спасти собственные тела от чего-то опасного, она говорила резко и честно. Не делая скидок на расовую принадлежность и его убеждения. Последние очень тяжело иметь: все так и норовят растоптать их и оспорить. Так что для Маханона, оказавшегося в потенциально враждебной среде, не должна быть новой критика и попытки других научить его жизни и объяснить, что именно правильно, а что нет. Он был магом — к другому её сын и не потянулся бы — так что поучения от старших слышал вообще чуть ли не всю свою сознательную жизнь, если Морриган верно всё помнила о быте и нравах долийцев.
И всё же сейчас стоило поумерить свой пыл. За спором Киран так и не получит ответов на свои вопросы, не узнает ничего нового и не вернётся к учебникам, как ведьме того хотелось. Он уже был подозрительно тих, раз не попытался вмешаться в разговор матери с долийцем и как-то пресечь этот спор, сводя на нет все острые углы одной из так любимых им загадочных фраз, что пугали ведьму. Наверняка уже успел сказать что-то Лавеллану, пока оставался с ним один на один, но этого она пока проверить не могла. Не расспрашивать же сына прямо тут же, перед Маханоном, чтобы потом отчитать за непослушание и назойливость, которая выходила за все рамки приличия. Возможно она хотела требовать слишком много от ребёнка, и это было бы честным суждением, если бы Киран был обычным ребёнком, а не жил с душой архидемона все девять лет своей жизни.
Так что ведьма лишь неопределённо взмахнула рукой в воздухе и нахмурилась, но промолчала, оставляя последнее слово за Лавелланом. Не было смысла переубеждать его в том, что такая жертва была необходима, и что для любого Хранителя она должна считаться честью, а не роком и насмешкой судьбы. Им даровали такой шанс прикоснуться к прошлому, и его столь бездарно потеряли. Морриган ни на секунду бы не стала сомневаться, стоя рядом с такой зеркальной гладью. Она и не стала, хватаясь за этот подарок судьбы волчьей хваткой и не отпуская его все эти годы. Теперь этот элювиан был её собственностью, её наследием, а не частью прошлого долийцев.
— Мама, только не сердись, — предусмотрительно произнёс Киран, не по-детски серьёзным взглядом глядя на мать. О, он хорошо её знал, но она не злилась, нет, только в волнении за него подошла ближе, моментально сорвавшись с места и присаживаясь рядом с сыном, чтобы смотреть глаза в глаза. Безрассудство и попытки держать что-то связанное со снами точно когда-то его погубит, завлекая в ловушку и саму ведьму. Сколько раз она просила его быть осторожнее в словах, в поступках, но нет, мальчишка не думал её слушаться. Весь в отца. Морриган смотрела на сына пристально, коснулась прохладными пальцами лба, попыталась понять, нет ли на нём чьего-то магического вмешательства. Но нет, всё было хорошо. Если не считать того, что он снова говорил загадками с посторонними.
— Киран, я же просила тебя, — она продолжала сидеть рядом с сыном, держа его в своих руках и не отпуская ещё с минуту. Материнское волнение сложно унять, а волнение за такого ребёнка особенно, но она постаралась взять себя в руки и только недовольно качнула головой, никак не комментируя больше поступок сына. Может быть, слова, которые он произнёс и правда должны были быть высказаны вслух, иначе случилось бы что-то непоправимое. Когда в твоём ребёнке находится душа одного из самых старых существ на свете, постепенно начинаешь верить в самые разные вещи.
— Но я должен был... — вот именно об этом она и думала. У него только одно объяснение. Должен. А то, что это «должен»  может не понравиться тому, кто его услышит, Кирана не волновало совершенно. — Ты же сама говорила, что всегда искала что-то редкое и ценное. И эльфы такие же.
Уверенно произнёс мальчик, переведя взгляд на Лавеллана. Морриган не хотела знать, что древнего и ценного нашлось в этом конкретном долийце. Быть может, её сыну всё почудилось, но одного только серьёзного взгляда Кирана было достаточно, чтобы понять тщетность надежд ведьмы. Не почудилось.
— Эльфы когда-то были иными. Ваша кровь несёт в себе след, очень старый и еле заметный, но если присмотреться, то можно увидеть, — хрипло произнёс мальчик. — Связь с магией была сильнее, а сейчас магов всё меньше и меньше, да?
— Киран, — поспешила перебить сына ведьма, — тебе пора за учёбу. Вряд ли ты расскажешь Маханону что-то новое о том, какими были эльфы.

+1

11

Лавеллан примолк, наблюдая за заботливым материнским обращением ведьмы с её ребенком. Это было очень странно видеть — только что перед ним были два создания едва ли не наиболее таинственных из всех, кого он встречал до этого, и внезапно — это уже самое что ни на есть нормальное шаловливое умное дитя и мать, обеспокоенная его благополучием. Внутри долийских кланов о странствиях и подвигах Героя Ферелдена рассказывали немногое, к тому же, большинство историй о нём расцвело в красках пересказов и толкований слухов уже после арлатвена — поэтому Маханон услышал их только здесь, выспрашивая и интересуясь. Образ Морриган в этих рассказах вынуждал делать большую скидку на восприятие обычных людей, но даже Маханон, сам чужак и маг-дикарь, не мог представить, что своенравная, дерзкая и зловещая ведьма Диких Земель может стать такой по-женски чувственной и мягкой со своим ребёнком. Вот так касаться детского лба с тревогой в глазах жёлтого, звериного цвета... Да что там: то, что у неё вообще может быть ребёнок — уже в голове укладывалось не сразу! Как и не сразу верилось, что он был ей родным, а не взятым на воспитание с какой-то далеко идущей целью.

Маханон сам, кажется, полностью осознал это только сейчас — и невольно задумался: а кто же тогда отец? Конечно, в том, что у ведьмы был богатый выбор, сомневаться не приходилось... а символ Серых Стражей на одежде Кирана от такой мысли стал смущать, словно долиец заглянул не туда, куда следовало. Ведьма открыто выставляла многие факты о себе, песком и солью бросала их в глаза наблюдающим — нате, подавитесь, смотрите и бойтесь; не был ли этот символ знаком такого же толка, а не просто знаком памяти?.. Впрочем, слухи об отношениях ферелденского Стража и ведьмы ходили разные — как и слухи про Стража и барда, про Стража и антиванского убийцу и даже... нет, вот об этом лучше не вспоминать. Долиец предпочёл, поймав ответный взгляд Кирана, прогнать подальше свои посторонние догадки, основанные на бессмысленном, бестолковом любопытстве. Какая разница, чей? Какой ему толк был бы с этого знания?.. Хранительница всегда отмечала, что у её Первого необычайно пытливый, вечно ищущий разум — обязательно добавляя, что такой больше всех прочих требуется держать в рамках строгости. Маханон пытался, как мог.

Ответа на свой основной вопрос он, впрочем, тоже не дождался. Какие бы тайны восприятия и понимания мира не хранил в себе этот ребёнок, его мать берегла их ничуть не менее ревностно, чем его самого. Лавеллан взглянул на Морриган, поспешившую прервать сына — понимая её причины, но давя, тем не менее, росток легкой досады. Ему бы быть осторожнее, перенять у людей больше пиетета и опаски, зная, насколько эта женщина опытна и в магическом искусстве, и в жизни, но сколько бы разум не диктовал эту осторожность — что-то в его сердце строптиво отвергало её. Что-то, что сначала вело его смело спускаться в древние руины в поисках новых ответов, что-то, что заставило остаться здесь, презревая трудности и испытания — какое-то совершенно над-разумное неприятие страха. Глядеть в пылающие глаза демона, чувствовать кожей жар жидкого огня, понимать всю опасность и перспективы — и вместе с тем чётко знать, что сам будешь делать в следующий момент; знать, что никакая безнадёжность не остановит тебя и ты всё равно будешь драться, влекомый азартом сильнее всякого страха — какими бы не были клыки и когти, способные разорвать тебя одним ударом. Всё тот же разум называл это безумием и безрассудством, качеством даже более опасным, чем полезным, но победить был не способен.

— Если твоя мама настаивает, ты должен слушаться её, Киран, — подтвердил Лавеллан сказанное Морриган безо всякого, впрочем, удовольствия. — Таков первый долг любого ребёнка — быть послушным своим родителям. Это, кстати, часть жизни и долийцев в том числе, — заметил Маханон в довесок, кивнув своим же словам... приукрашенным до идеала, но а как иначе?..

Всё равно разговорить его и выспросить ведьма не позволит. Маханон судил по тому, что видел: для неё ребёнок такое же слабое, уязвимое, вызывающее быструю реакцию место, как для самого Лавеллана его гордость защитника, хранителя наследия своей когда-то великой расы. Он сам мог относиться к этому критично, мог полагать, что долийцам стоит обращать больше внимания на настоящее и не тонуть в прошлом, что нужно научаться жизни здесь и сейчас — но позволить такие же комментарии кому-то другому? Ни за что и никогда.

"Почему мы выбрали такую форму? Мы ли, вот в чём вопрос. Быть может, нам просто когда-то не оставили права выбора?.."

Отредактировано Mahanon Lavellan (2018-02-21 15:25:21)

+1

12

С Кираном никогда не было просто. Одно только его зачатие стоило Морриган долгих разговоров и убеждений в том, что рождение такого ребёнка необходимо, если Айдан желает выжить. Ни о какой любви между ними разговор, разумеется, ни шёл. Простое взаимовыгодное сотрудничество: ты помог мне разобраться с Флемет, я помогу тебе стать первым героем, который убьёт Архидемона и останется жив. Честный обмен, оба получили всё, что хотели. Морриган даже немного больше. Семью, хотя для кого-то сама мысль о том, что у болотной ведьмы может быть семья, выглядит абсурдно.
С Кираном никогда не было просто, но и с Морриган тоже никогда не было легко. Сын не давал ей расслабиться, держал в тонусе и помогал не терять форму, хотя за годы в Орлее она вполне могла бы её растерять. Ведьма держала в форме Кирана, чередуя ласку со строгостью и любовью поучать мальчика, если тот делал что-то не верно. Целью своей жизни она сделала благополучие, его и своё, и не могла позволить рассыпаться этим планам в прах. Хотя Киран и пытался это сделать, напоминая о своих способностях и рассказывая о своих странных снах всем, кто казался ему достойным этого знания.
Сейчас ведьма даже и не знала, что делать. Она уже перебила сына, не дав ему ответить на вопрос Лавеллана и рассказать о том, что унаследовали эльфы. Она и сама не знала этого, вряд ли хотела узнать, что за тайны хранит древняя кровь внутри хрупких тел, и лишь поэтому диалог был так бесцеремонно прерван на самой интригующей ноте. Быть может, это та тайна, которой лучше оставаться тайной и никогда не быть произнесённой вслух.
— Ты слышал? Долийцы считают, что родителей стоит слушаться, — повторила ведьма глядя сыну глаза в глаза. Тот помедлил немного, задумчиво глянув на Маханона, но потом кивнул матери.
— Хорошо, — робко улыбнулся он, помогая матери подняться на ноги. Морриган кинула в сторону Лавеллана быстрый взгляд прошептав — нет, вы никак не сможете это доказать — одними губами «ma serannas» и сопроводив его кивком головы.
Она предпочла ещё немного помолчать, сверкая звериными глазами, когда Киран ушёл, оставив после себя сто и одну нерешённую загадку. Перенял от матери самое лучшее, что только можно было перенять. Что делать с Лавелланом, она не знала тоже. С сыном было как-то проще: нотка морали, немного о том, что она им недовольна, и мальчик уже сам шёл исправлять все свои проступки. За Маханоном никакой вины перед ведьмой не значилось, магом он был самым обычным, за вычетом той самой крови, о которой говорил Киран, да и ведьме не нужно было от него совершенно ничего. Однако...
— Обычно с ним бывает сложно сладить, — будто бы обращаясь к самой себе произнесла ведьма, поправляя перчатки. Ни звука лжи в словах, одна сплошная правда, но её можно было отнести к любому ребёнку. К такому, у которого внутри не две, а всего лишь одна душа. — Он упрям, упрямее меня и...
Запнувшись, ведьма нахмурилась. Не к вечеру будет помянут, однако, всё равно хотелось надеяться, что он жив и здоров, потому что однажды Киран начнёт задавать неудобные вопросы ей, а не окружающим.
— Отрадно видеть, что и на его упрямство найдётся аргумент, — усмехнулась ведьма. — Надеюсь, вы не станете болтать о том, что услышали от Кирана. Его слова и мне не всегда понятны, а трактовок им можно найти тысячи, если захотеть. Что же о той форме, какую имели раньше эльфы, то ни в одной из знакомых мне легенд я не встречала слов о том, что ваша раса выглядела иначе.
И вряд ли хоть одна ещё незнакомая ведьме легенда сохранила такое. Время быстро стирает те слова, которые памяти могут показаться неважными. И какая разница, какую форму имеют эльфы, если содержание их осталось прежним. Та же старая кровь и капля магии, если прислушиваться к словам Кирана и принимать их за истину. Проверить их у ведьмы никогда не было возможности.

+1

13

На близкую к беззвучной благодарность ведьмы Маханон так же мимолётно двинул бровью, приподняв уголок рта. Он не был знаком с обычной манерой общения Морриган в той степени, которая позволила бы ему делать выводы об исключительности этого жеста в свою сторону, но долю приятного удивления такой признательностью эльф, без сомнений, ощутил. Быть может, потому, что от подобной необычной женщины скорее ждёшь позволенного ей силой нагибания норм, а не следования им.  На минутку почувствовать, что она всё-таки живёт отчасти и на его обычном уровне, а не за пределами всякой досягаемости — по-хорошему воодушевляло.

Он ещё раз посмотрел на неё, изучая в молчании — на удивлении спокойном и комфортном, — красивый профиль женщины, провожающей взглядом сына, выстраивая в сознании всё то многое, что она из себя представляла и даже, пожалуй, любуясь этой впечатляющей значимостью, как любуются произведением искусства, оставившим свой след в веках. Глубину и ширину вмятины, которую оставила в этом мире и его истории Морриган, долиец даже оценить не пытался — драконы, и те легче приземляются. Сам он мог надеяться его в лучшем случае поцарапать поверхность. И, в общем-то, не хотел большего. Может, потому, что был воспитан отвечать не только за собственную выгоду — и уже не мог просто взять и поставить себя впереди.

— У hahren нашего клана особый талант ладить с детьми. Я просто скопировал один из его трюков, — улыбнулся Маханон, не собираясь прибирать к рукам то, что не считал своим достижением. Эльф задавил вздох не то облегчения, не то разочарования: общение с детьми для него походило на работу с древними артефактами и требовало такой же сосредоточенной методичности повторения строго определенной последовательности действий. А не быть к чему-либо способным неизменно напрягало и расстраивало — от себя привычно хотелось большего, хотелось уметь и преуспевать во всём. Разумом Маханон хорошо усвоил урок, но не сердцем. Сердце продолжало рваться куда-то ввысь и вдаль. Больше, ещё больше, ещё лучше. Не прекращать и не останавливаться. И не оглядываться назад.

— Не стану, — заверил Лавеллан ведьму со всё той же полу-улыбкой на узких губах. — Да и потом, даже пожелай я — с кем здесь вообще можно поговорить о долийцах? — развёл он руками, пожав плечами и усмехнувшись. — С зеркалом, разве что. — предположил эльф в шутку, со смешком, блеснувшим в глазах. Он сознательно преувеличивал: в числе агентов Инквизиции были и другие долийцы, как ни забавно, тоже маги, хотя одна из них и пыталась всеми силами сойти за лучницу. Но при всей взаимности уважения между ними ни о каком близком повседневном общении речи не шло — может, потому, что все они привыкли держаться порознь и пришли сюда именно ради контакта с людьми, а не замыкания в своём тесном оппозиционном кружке. С Нерией Ралаферин они разделяли единые взгляды на важность участия долийцев в деле Инквизиции, даже вполне буднично обменивались значимой информацией, но ринуться обсуждать с ней Кирана и встречу с Морриган? Нет, с этими загадочными явлениями своего бытия Маханон был один на один. Как и почти со всем остальным, в общем-то. Но это давно уже было привычным ритмом жизни.

— Могу я спросить, отчего у вас такой интерес к нашему народу, леди Морриган? — не утерпел пытливо поинтересоваться долиец, стремясь не упустить возникшей возможности не так, так эдак узнать что-то новое. — Вы знаете даже те истории, которые не рассказывают посторонним. Как вам это удалось?.. — он смотрел на ведьму чуть искоса, внимательно, но словно не желая навязываться, бросать вызов и требовать ответов, задавая вопросы в лоб. Право решать было за ней, за её властью, которую эльф не пытался оспаривать, прекрасно понимая, что может надеяться только на благоволение превосходящей силы — но, тем не менее, не опасаясь рискнуть и проверить пределы этого благоволения. Терять-то он все равно ничего не теряет, за спрос не бьют в нос — так ему, во всяком случае, казалось.

+1

14

При всём том единстве, которое Инквизиция на словах выставляла вперёд, собственными масштабами пугая многих врагов и просто любителей пустить шпильку в адрес тех, кто не похож, чёрствое сердце ведьмы было готово обрадоваться тому, что единства настоящего среди всех агентов не наблюдалось. Дружба, по мнению Морриган, была материей переоценённой, товарищество, строящееся на ней, тем более. Никогда она не понимала желания других отдавать свои жизни за кого-то чужого, чья кровь даже не едина с твоей. Киран был единственным для неё во всём Тедасе, ради которого она рискнула бы если не всем, то многим. Он был её кровью, её продолжением и той памятью, которую она оставит после себя, когда придёт её время уйти со сцены и дать место для танцев другим.
И долийцы, что кичились своим происхождением, своей особенностью и древней историей, были так же разрозненны, как и вся Инквизиция, не находя даже в этой миротворческой организации собрата по духу и идеям. Что же, тогда такой организации можно доверить какую-то часть тайн и быть уверенной в том, что ничей болтливый язык не разнесёт их по миру, очерняя и без того похожую на смоль репутацию ведьмы. Но сама Морриган всё же предпочитала молчание: Лавеллан и его клан не были ей знакомы, а то доверие, с которым отнёсся к нему Киран, для ведьмы значило мало, наоборот, заставляя её ещё больше насторожиться и задуматься о том, почему долиец так спокойно отнёсся к ребёнку и не погнал его от себя, как делали остальные.
— История вашего народа тесна связана с магией, утекающей из этого мира необратимо. А сохранение легенд и их изучение — шаг к тому, чтобы понять природу возможностей любого мага и их границы. Ваши Хранители потеряли много знаний о том, что происходило ранее, а с годами переврали то немногое, что осталось. Эта ложь и полуправда мне неинтересны. Они пригодны только для того, что бы рассказывать их детям как сказку на ночь, — фыркнула ведьма, не скрывая своего двоякого отношения к байкам хагренов и амелан. Морали в них на пол пальца, а рассказывают их с таким видом, будто собрали всю мудрость с Тедаса и сварили крепкий настой, прошибающий даже самого древнего старца. Секрет любой легенды долийцев просто: возьми Волка и поставь его главным злодеем, возьми любого из Создателей и сделай его мудрым и всесильным. Если бы в жизни всё было бы так же просто.
— И... кто сказал, что историю о двух долийцах рассказывали мне лично? — ведьма сверкнула звериными глазами и снова не сдержала усмешки. О, сколько разных способов было узнать то, что так хотелось. Но почему-то Маханон решил, что она предпочитала самый простой из них. Узнать лоб в лоб о том, что ей так было интересно. Зачем? Ведь это было слишком просто и она, не славившаяся никогда добрым нравом, вряд ли бы смогла общаться с гордыми хагренами почтительно, завоёвывая их доверие так, чтобы те выложили ей всю мудрость, которая была у них запрятана.
Она помедлила немного и плавно повела ладонью, в миг обращаясь в птицу и взмывая выше стен сада крепости. Долийцы воронов почитали как спутников одного из своих богов. С чего им гнать того, кто мирно сидит на ветке и будто бы несёт собой благую весть. Они не видели в пернатых врагов, считая их друзьями, но может хоть один из них научится быть осторожнее в словах и действиях, когда по близости есть кто-то, кто кажется неразумным.
Хотелось бы надеяться, но чудеса в этом мире столь редки.

0


Вы здесь » Dragon age: final accord » Рассказанные истории » Мама знает лучше [Фервентис 9:42]