НОВОСТИ ФОРУМА:
29/09
Опрос о нововведениях
31/08
Сюжетная ветка Серых Стражей
24/07
Организационные новшества
29/06
Сюжет и перспективы участия
28/04
Весенние обновления
22/03
Кто нужен & Что играть.
27/01
Открытие форума!
Кого спросить?


Добро пожаловать в Тедас!
Сюжет нашей игры разворачивается через пять лет после закрытия Бреши, в 9:47 Века Дракона.
Тедас снова оказался на грани войны всех против всех, страны терпят внутренние конфликты, а ордены и гильдии разваливаются на глазах. Возможно ли сохранить мир?

Dragon age: final accord

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon age: final accord » Рассказанные истории » Случайности неизбежны [Зимоход 9:47]


Случайности неизбежны [Зимоход 9:47]

Сообщений 61 страница 81 из 81

61

совместно
Выпустив из-под руки насытившуюся бездельем Эллану, Маханон закрыл книгу, по привычке заложив пальцем страницу, на которой закончил читать. И только когда эльфийка встала, отойдя к шкафу, сообразил отложить томик на прикроватную тумбу, загнув уголок страницы. Наверное, не столько даже ему понравилось читать, сколько понравилось, как Эллана слушает.

— Хэй, — он обеспокоенно подался вперёд, придвигаясь к ней, отчего-то вдруг поникшей и не рискнувшей заглянуть за створки. Взяв руки девушки в свои, Лавеллан чуточку исподлобья заглянул ей в лицо. — Это всё в прошлом. Ты — моё настоящее. И будущее, — поцеловав ее пальцы, он мягко прикоснулся к щеке Элланы и попросил, озабоченный той печалью, что причиняют ей его былые поступки и выборы. — Пожалуйста, не забывай. Ни перед чем и никогда.

— Этому прошлому два дня, три, неделя. И даже зная, что оно прошло, — робко улыбнулась Эллана, поднимая глаза на мужа, о котором и подумать не могла еще вчера, а сегодня уже  стала женой. Так круто повернулась жизнь, что не вольно, вновь и вновь, начинаешь сомневаться в реальности происходящего, в правдивости чувств и решений. — Но прошло так внезапно... У нас всё настолько внезапно, что сложно не думать, не представлять. Даже помня, зная и будучи уверенной в тебе и твоих клятвах, я продолжаю ревновать. Наверное, так оно называется это чувство, — поймав его пальцы на своей щеке, она накрыла их ладонью, прикрывая глаза и не зная как объяснить ему, как сделать так, чтобы он понял, как сложно ей смириться с тем, что еще вчера было частью его жизни и весьма весомой. Не о случайных встречах говорили те пузырьки в ванной, не о мимолетной интрижке. Сколько лет прошло с гибели клана и того лета, когда Маханон все узнал. Об этом сложно было не думать. И даже та готовность, с которой он заочно вычеркнул эту женщину из жизни, женившись утром... Это ведь было заочно. Ему еще предстояло объясниться с ней, встретиться. Вряд ли такие вопросы решались письмом, хотя если бы Эллана могла, она бы на этом настояла, обнять и не отпустить его, потому что каждое мгновение, что Хано проведет с той женщиной, будет съедать её изнутри, царапать сердце ножом, рождать не нужные фантазии и подозрения. Но как сказать ему об этом? Как сделать так, чтобы он её понял.

— Прости, — тихо выдохнул долиец, морща брови от этой вины. Ревность — тяжелое чувство, каким бы лестным оно ни было, и Эллану хотелось от него избавить. Иррационально хотелось, даже отлично зная, что так просто этому не бывать. — Знаю, это выглядит всё не очень, но мое решение не было настолько уж внезапным, Элль. Я просто обрёл причину больше его не откладывать. То, что стоило сделать уже давно, — "И это, и многое другое". Маханон улыбнулся и осторожно потянулся вперёд, аккуратным поцелуем касаясь губ Элланы, прежде чем наконец подняться на ноги и отойти к шкафу и открыть его.

Пробежавшись взглядом по вывешенным на вешалках и лежащим на полках вещам, безупречно отглаженным и выстиранным — все их многообразие закрывала от Элланы створка, в половинке зеркала на которой она могла видеть своё отражение,  — эльф нахмурился, чуть сведя брови. Никогда прежде он не замечал и не считал поводом для вопроса то, где и как Эсмераль держит свои вещи. В доме у неё была своя комната, соседняя, где хранилось большинство нарядов для верховых прогулок и визитов к живущим в Джейдере знакомым, — но спать она, конечно же, там не спала, не для того приезжала сюда, чтобы по утрам просыпаться в одиночестве. И потому в его шкафу, конечно же, была и её одежда тоже: длинные и короткие кружевные ночнушки из полупрозрачных пастельных тканей, расшитые шелковые халатики, те самые, в которых она сидела вон в том кресле слева от огня, изящно вытягивая ноги и позволяя ткани соскользнуть с приподнятого колена... Маханон сжал зубы и выдохнул, усилием воли отгоняя воспоминания обо всём, что охотно следовало за этим, и переводя взгляд на собственные рубашки, жилетки, брюки и сюртуки. Когда у него, демоны побери, успело скопиться столько шмотья?! И это ещё не считая того, что хранилось для него в её доме... тьфу. Нет, забирать он этого точно не будет, пусть денет куда хочет. Хоть сожжёт со злости или нищим раздарит, если потребуется. Даже из того, что хранилось здесь, на окраине Орлея, большая часть была надета считанные разы, по должному случаю, который выпадал нечасто. Но Эсмераль нравилось заказывать ему по снятым меркам всё, что она считала подходящим или следующим изменчивой придворной моде — порой даже сама придумывала, добавляя к стилю то, что считала "эльфийскими мотивами". И не то чтобы ему не нравилось, отнюдь. Разнообразие тканей, тонкие выпуклые стежки вышивок под пальцами, все эти контуры кроя, превращавшие его перед зеркалом в кого-то совсем другого, бесконечно далёкого от той лесной и босой жизни... Кого-то, кем он находил свой интерес и своё удовольствие быть. Но теперь перед Элланой за всю эту вычурную роскошь было стыдно. Убийца и шлюха... да уж. Как далеко все эти дела былого должны от него оказаться, чтобы он перестал припоминать эти её едкие, но по-своему правдивые слова? Ненадолго изобразив задумчивость, Лавеллан почти наугад выдернул из всего этого разнообразия штаны для верховой езды, зауженные у голеней под сапоги, тёмно-красную рубашку из зимней фланели и пару нательного белья.

— Вот это подойдёт, — подал он Эллане выбранные вещи. Взгляд на неё, сидящую в едва прикрывающей самое интересное рубашке, больше дразнящей, чем целомудренно прячущей, казалось, обладал лечебными свойствами — Маханон не смог не улыбнуться, отвлекаясь от неприятных взглядов в прошлое и сам себе завидуя в этот момент. Вот как можно не хотеть к ней прикоснуться? К этим бёдрам, к этой нежной коже на животе, под которой проступает крепость мышц той, что без труда натягивает тяжелый охотничий лук, пуская стрелу за стрелой легче брошенных в фонтан капризов? Даже хотя бы просто так прикоснуться...

— Мне помочь? — лукаво предложил он, вглядываясь в глаза подруги. Девушки. Жены. Желанного своего будущего и настоящего. Какая разница, с кем он был до этого? Какой были её фигура, размер груди и цвет волос? Что носила она и насколько соблазнительно в этом выглядела. Что бы ни носила, в этом соблазне не было главного. Желанием не заменишь любовь, как ни пытайся — а он пытался. Но без этого чувства бесконечной ценности, восхищения каждой чёрточкой, не важно, насколько совершенной или нет, смысла нет. Какая страсть может хотя бы поспорить даже с одной её улыбкой? И как сказать ей об этом так, чтобы она запомнила и всегда знала?..

+1

62

совместно

[indent] Эллана настолько боялась содержимого шкафа, что, к стыду своему, отвернулась к окну, в попытках разглядеть за тонкой шторкой облака, проплывающие по холодному зимнему небу. Но увы их не было, лишь серая тяжелая поволока, нависшая низко над землей, сквозь которую прорывалось мутное белое солнце, да редкие большие черный птицы пролетали мимо. Она не знала как долго это продолжалось, но ей казалось, что слишком много времени прошло меж тем как скрипнула дверца, открывшись, и подошедшим к ней, с одеждой в руках, Маханоном. За это время мимо окна пролетело пять ворон. Эллана считала.

[indent] — Помочь снять рубашку? — уточнила она, игриво приподнимая бровь, но отрицательно качая головой, представляя как далеко могут зайти такие помогания и тогда кататься на лошадях они поедут ночью или не поедут вообще, так и проведя все время, не выходя из спальни. Хотя, впрочем, может быть это было бы не так уж и плохо. Прекрасно было бы, чего уж там греха таить. Зачем вообще куда-то стремиться, будто бы погулять по лесу, по полям, подышать воздухом и поездить верхом она не сможет потом, в одиночестве. Но в том-то и смысл. Помнить не только сплетения тел.

[indent] — А сам ты так и пойдёшь? — улыбнулась Эллана, забирая вещи и окидывая мужа, который будто бы и не собирался одеваться, заинтересованным взглядом. Вот значит, её одежда ему не нравилась, будто бы его вещи они снимали и кидали куда попало реже. Ну-да, ну-да. Поднявшись с кровати, она скользнула ладошкой по груди Маханона, обнимая и нежно целуя, прежде чем отойти на пару шагов и расстегнув единственную, удерживающую полы рубашки пуговицу, скинула её на пол, застыв на мгновение, глядя на мужа, но всё же начиная одеваться. Медленно и методично.

[indent] Одежда Маханона не то, чтобы была ей сильно велика, но и была не в пору, что впрочем не сильно волновало Эллану. Всё равно, ходить в этих вещах сродни тому, что носить на себе его объятия. Уже только от этой мысли становилось тепло и она улыбалась, напевая под нос, переплетая в который раз косу, ожидая пока оденется и Хано.

[indent] Ее отказу от соблазна Маханон понимающе улыбнулся, поджимая угол рта, словно ему очень хотелось разулыбаться во все тридцать два, но он сдерживался — и коротко ткнулся поцелуем к ее губам, прихватывая их нетерпеливой лаской.

[indent] — Нет, — все еще таящим смех тоном ответил он на провокационный вопрос, качнув головой. — Но тебя одеть важнее. Иначе мы точно… — Лавеллан проследил взглядом за ее ладонью, чертящей нежную линию поперек его татуировки, и отвлёкся на поцелуй, договорив, только когда Эллана отстранилась, — …так никуда и не выйдем.

[indent] А она еще и дразнилась — как будто мало было самого того факта, что она так близка, желанна и хороша; когда Эллана замерла перед ним, обнаженная, глядя любопытствующими глазами непуганной лани, Маханон только с тихим досадливо-укоризненным «Элль…» отвел глаза вверх и вбок, упирая руки в бока и пожевывая плотно сжатые губы с таким видом, будто считал про себя до десяти, чтоб не сорваться. Не считал, на самом деле, но право слово…  Долиец потёр брови пальцами, стараясь не смотреть, как она неспешно натягивает на себя одежду. Невозможная. И в Бездну бы всё, только бы снова опрокинуть её на кровать, ласкать и целовать, заставляя стонать от сладкой дрожи… Но Эллане сейчас явно больше хотелось другого — вернее, чего-то ещё, кроме, и он не собирался ставить свои эгоистичные, не знающие стыда и удержу желания выше этого.

[indent] Выбрав себе рубашку и брюки потемнее, Маханон и сам быстро оделся и застегнул пуговицы на рукавах, чувствуя неожиданное смятение — нормально же на нём это выглядит, да, рубашка вот эта? На Эллане, по его мнению, несколько мешковатая ей из-за небольшой, но все-таки разницы в размерах одежда смотрелась просто божественно, будоража воображение очень даже воспоминаниями обо всем культурно скрытом сейчас под свободной тканью, — но себя ей хотелось показывать… ну, хотя бы не очень глупым, что ли. Вздохнув, Маханон отогнал от себя дурь этих сомнений — а так ли сидит, а может, стоило не черное, а посветлее, всё-таки особенный день, бла-бла-бла, — поймал руку Элланы, улыбнувшись ей, любимой, и мягко приобняв за талию. «Пойдём.»

[indent] Уже внизу, пока Эллана одевалась в свои вычищенные от всей вчерашней грязи и обработанные защитной восковой мазью сапоги и куртку, Маханон ненадолго отвлекся, в стороне попросив Навью собрать по дому и сложить для отправки вещи Эсмераль и собрать всех старших в доме на поздний ужин. «Я позже объясню,» успокоил он в ответ на её встревоженный, недоумевающий взгляд, и вернулся к Эллане, показывая ей путь на задний двор через кухню — и попутно прихватывая с собой в переброшенную через плечо сумку пару ломтей свежего хлеба, сыра и флягу с сидром.

[indent] Эллана, нырнула в объятья мужа, прижалась к нему, обнимая, касаясь губами подбородка, но идти так было бы совершенно невозможно, хотя, наверное, и очень смешно, пятясь шаг за шагом к двери, а уж до конюшен они дошли бы и вовсе только к полудню. Завтрашнему. Поэтому ей пришлось отлипнуть и довольствоваться лишь рукой Маханона на своей талии, восторженно поглядывая на него украдкой и находя красивым. Не просто красивым, а самым лучшим. До невозможности родным и желанным, и от счастья этого — идти рядом с ним, так близко, так явственно, что ни у кого и сомнений не останется в том, кто они друг другу — так часто першило в носу и щипало глаза, совсем неуместными слезами, готовыми вот-вот, еще чуть-чуть, пролиться, но сдерживаемыми легкой счастливой улыбкой, в которой без труда угадывалась их природа.

[indent] Но перед слугами всё равно было не ловко. Эллана отчаянно смущалась, ловя на себе взгляды Навьи, хотя и не было в них ничего такого, но все же. Старшая эльфийка, куда более мудрая и опытная, чем она сама, не могла не знать и не догадываться о том, что происходило в спальнях. И даже то, что экономка не показывала ни малейшего вида и желания сунуть нос в личную жизнь господина, и уж тем более осудить его или её, не помешало Эллане покраснеть до кончиков ушей. Да что уж там, ей не мешало даже знание о том, что она жена и имеет полное право быть с ним во всех возможных смыслах и теперь совсем не нарушает никаких приличий. Поэтому она поспешно ретировалась, потупив взор и принялась обуваться, оставив Маханона о чем-то шептаться с эльфийкой. Ох, привыкнуть к этому будет сложно. Но может быть, в Вал Руайо, или где-то еще, где им предстоит жить это будет действительно простой и маленький домик, без роскоши и вычурности особняков, без слуг и вот этого всего? Только для них и ни для кого больше. Их маленькое царство, в котором не будет места для чужаков.

[indent] Сырая прохлада приморской зимы встретила их за дверью сгущенной под низким небом тишиной полей, смутными отголосками звуков от соседних домов и запахом туманной взвеси в воздухе. Вдалеке за тонкой кованой оградой туман сгущался и стелился по траве в тянущемся вдаль поле, но под ногами видимости хватало, чтобы ничего не помешало поездке. Мартан уже готовил для них лошадей, и пока это делалось, Маханон горстью взял из подвешенного на дверь подсобки мешка сушеный мох, оленье лакомство, и выдал такую же Эллане. Олений загон находился в глубине конюшни, ближе ко вторым дверям — для сохатого вдобавок пришлось снести перегородку между двумя денниками, в одном не уступающий среднему тяжеловозу размерами зверь с массивной горбатой спиной и раскидистыми рогами большую часть года не помещался. Лишь с наступлением весны рыже-бурый лесной красавец превращался в непривычно беспомощного на вид узколобого теленка, сбрасывая рога — сейчас он, подымая голову и потряхивая ушами на приближение эльфов, представлял собой всю ту самую роскошь, за которую готовы были платить аристократы, чтобы раз-другой за осенний сезон выехать на такой диковинке на охоту.

[indent] — Это Хасал, — представил Маханон важного зверя, моментально почуявшего угощение и через заграждение сунувшегося к рукам хозяина любопытной мордой. — Из породы бресилианских путеискателей. Ферелденец в Орлее, бедолага, — посмеялся эльф, скармливая оленю прихваченный мох и почесывая его, шумно жующего, под щеками кончиками пальцев. Чей бы он там подарок ни был, но вот так, с глазу на глаз, даже сама идея продать сохатого кому-то другому казалась кощунственной и недопустимой. Животные были для долийца радостью, какую редко приносило общество людей — памятью о корнях, которые, сколько бы и чего наносного не причиняла жизнь, всё равно оставались корнями, истиной привычек души. И никакая вычурная роскошь не заменит обычную деревянную крышу над головой, шум ветра в кронах, сладкий запах сушеных трав и сена, фырканье и возню копытных где-то на периферии — всю эту близость к земле и жизни, а не высокой культуре. Скосив взгляд на Эллану и улыбнувшись, Маханон одной рукой обнял её за талию, не имея сил противиться желанию держать её ближе к себе — чувствуя себя сейчас без всякой совести самым счастливым из живущих.

[indent] Выйти из дома было радостью, хотя куда уж радоваться больше, но оказалось есть куда. Эллана жадно хватанула ртом сырой холодный воздух, чувствуя его туманную влажность на коже и крепче сжимая руку Хано, следуя за ним. Хотя конюшню она без труда могла бы найти и с закрытыми глазами, уж больно характерный, сладковато-кислый, от неё исходил аромат, не сбиваемый никакими ветрами, но была в нем частичка от запаха долийских стоянок, соседства и партнёрства с галлами, что делало его не только узнаваемым, но и приятным, рождая в памяти воспоминания о детстве и мире, в котором все было так, как должно. И это ощущение лишь подкрепляло чувство правильности происходящего и её руки в ладони Маханона.

[indent] Заслышав шаги эльфов, лошади заметно всполошились, фыркая и переступая с ноги на ногу в стойлах. Но шли они не к ним, хотя Эллана с радостью погладила бы каждую, а не только оленя, к которому Маханон её подвел.

[indent] — Надо было и лошадям взять морковки, — посетовала она, протягивая горсть мха, почуяв который, олень повернул голову и потянулся через преграду. Огромный, с раскидистыми рогами и грустными глазами, он производил впечатление… Впечатление, что ему не место в четырёх стенах так же, как и лисёнку было не место в её доме. Но так же как и её израненный и выхоженный питомец, этот массивный зверь, выращенный людьми для забавы, не выживет, отпущенный на природу. «Мы в ответе за тех, кого приручили» — вздохнула Эллана, потрепав Хасала по морде и прижавшись к Маханону, поднимая на него взгляд. — Он пленник своей судьбы. Ему не место в стойле, так же как и в лесу, — поделилась она своей мыслью. — Шемлены поработили его предков ради забавы, в своем извечном желании обладать большим, чем у соседа, — Эллана презрительно поморщила нос, вновь и вновь поглаживая морду оленя, тычущуюся в эльфов в поисках лакомств.— Хвастаться друг перед другом, за счет других чувствовать свою значимость и величие.

+1

63

— Они любят это делать, — вздохнул Маханон, похлопывая шерстистую морду со влажным тепло сопящим носом рядом с ладонью Элланы, невзначай прикасаясь, задевая ее пальцы, коротко переплетая со своими. — Это одна из моих причин оставлять его здесь. Свежий воздух, нужный корм, прогулки... Торак обожает на нём кататься, дай ему волю, будет с ним в полях с утра до вечера, — Лавеллан усмехнулся. — Здесь этого оленя любят и, мне хочется верить, он этим счастлив. Выглядит вроде вполне довольным, да? — шутливо уточнил долиец, кивнув на пережевывающего мох оленя. — Ради этого можно стерпеть пару-тройку намёков и чрезмерно довольных взглядов.

— Сдаётся мне, ты слишком много терпишь, — заигрывая с пальцами Маханона, то подставляя свои, то отводя подальше так, чтобы ему приходилось их ловить, вздохнула Эллана, вспоминая что терпение не всегда добродетель. Конечно, иногда чтобы  что-то получить, можно подождать: вытерпеть долгую разлуку ради новой встречи, потерпеть когда устал, а до дома еще далеко, но стиснуть зубы, и терпеть «пару-тройку намёков и взглядов» ради чего? Чтобы олень был счастлив? А как же твоё счастье, Маханон? Личное? Неужели косые взгляды и ощущение неискренности подарка, его направленность на то, чтобы указать место, твою второсортность с их точки зрения ничего не стоят? Даже если об этом не говорится прямо. Лучше получить удар кнутом, чем терпеть такое общество. Кнут это всего лишь боль, а рана заживёт, может быть даже не оставив следа. Но годы унижений, моральных компромиссов, давления меняют тебя и ты и сам начинаешь чувствовать себя недостойным. Мельком глянув на их кольца, Эллана хмыкнула, понимая и поднимая глаза на мужа.

— Так ведь было всегда, верно? Косые взгляды ради Хасала. Одиночество ради чужой любви. Всегда найдётся что-то, ради чего ты сам себя загонишь в угол, задвинешь на второй план, — повернувшись к Маханону, обнимая и не обращая больше внимания на оленя, Эллана всматривалась в его лицо, перебирая пальцами выбившиеся из косы тонкие волосинки на шее. — Не надо так больше. Ты важный. Ты самый важный.

Он поймал её взгляд, несколько секунд явно не догоняя, о чём речь и... а что не так-то? Лавеллан озадаченно сомкнул руки на талии жены, всё ещё, словно в первый раз, любуясь и наслаждаясь её объятиями, её вниманием, ее согласием, как чем-то дарованным свыше и не кажущимся вероятным. Маг улыбнулся уголком рта, без особой уверенности — скорее тому, как он услышал её смущающе приятные слова, чем тому, как он их понял.

— Уж прости, — негромко возразил он с лукавством в голосе, приблизив свой нос к её, — но в моей жизни всегда будет кое-что... кое-кто — важнее меня самого. И ты её отлично знаешь, — Маханон заглянул в её глаза, улыбнувшись с подсказкой ответа, и поймал губы Элланы долгим, довольным поцелуем, неспешно скользнув ладонями по её спине и крепче прижав к себе. Отпускать не хотелось, не хотелось прекращать эту ласку, которой пить и не напиться. От жадности перетекающих один в другой поцелуев сбилось дыхание, вынудив наконец, с идиотским смущением от счастья улыбаясь, переплести пальцы ладонь к ладони и вспомнить о том, зачем они вообще здесь, рука в руке двинувшись к выходу.

Тем временем Мартан взнуздал и вывел во двор двух серых в яблоках хайеверских рысаков, заезженных парой — и годных как в упряжку, так и под седло. Один со шкурой потемнее, другой чуть более теплого оттенка — не настолько, чтобы разительно отличаться, но достаточно, чтобы интереснее смотреться рядом. Высокий чёрный конь и аккуратная, крепко сбитая снежно-белая кобылка с мелко вьющейся облачными волнами гривой остались в стойлах. Белую эту лошадь точно стоит теперь продать — разве станет Эллана ездить на прогулочной антиванской пасо с их характерной мелко-собранной рысью, выученной под седло для тех, кто привык кататься в каретах большую часть жизни и мало что знает о том, как держаться верхом? Во всяком случае, у Маханона был резон рассчитывать, что Эллана училась держаться верхом для дела, а не для красоты.

Приняв у конюха и передав повод светлого рысака Эллане, Маханон улыбнулся ей и вспрыгнул в седло своего темношкурого, дожидаясь, пока Мартан на всю ширину откроет створ калитки, чтобы выпустить всадников. Головой указав спутнице, чтобы проезжала первой, Лавеллан замыкающим выехал на петляющую мимо поместий, разъезженную гружеными телегами дорогу.

— Выбирай, куда, — предложил он Эллане, щедрым жестом обводя лежащие впереди поля и лес. — Если возьмём западнее, выедем к реке. Совсем на восток — вскоре увидишь Джейдер, а если северо-восточнее, то через час с небольшим будем у моря, — провёл он краткий географический экскурс. В одиночку кататься верхом по окрестностям было его любимым развлечением в тёплое время года — ни в каком даже самом изолированном кабинете серьезные книги не читались так легко, как на природе, у корней шумящего кроной дуба, прикрывающего путника листвой от слишком яркого полуденного солнца. Сейчас, правда, от солнца того были одни наметки, блеклый круг за серой поволокой в вышине, да и облака клубились с явным предчувствием дождя. На море будет сыро, серо и пронизывающе холодно, но свежесть эта будоражит и зовёт двигаться живее и только глубже дышать.

Выйдя во двор, Эллана увидела двух прекрасных лошадей, будто сотканных из клубящегося над полями тумана. Они легкой нетерпеливой поступью перебирали ногами, ожидая всадников. Она поздоровалась с конюхом, по-видимому, это и был Торак, который заботился и об олене, и спросила как зовут кобылу, приготовленную для неё. В отличии от Хано, Эллана не спешила скорее взобраться ей на спину, а знакомилась, поглаживая лошадку по морде и тихо нашептывая, извиняясь, что не принесла никакого лакомства, спрашивая согласится ли она, покатать её, несмотря на эту оплошность. Стоящий рядом конюх, услышав, протянул ей половинку морковки и Эллана, благодарно кивнув, взяв угощение, подставила ладонь мягким губам рысака. 

— Ну что, красавица, покатаемся? — улыбнувшись, эльфийка провела рукой по теплой бархатистой шее животного и, вставив ногу в стремя, легко запрыгнула в седло, в который раз отмечая как приятно меняется ракурс обзора. Сидеть на спине лошади и смотреть вниз, это совсем не одно и тоже, что выглядывать из окна второго этажа. А словно самой чуть-чуть подрасти и стать выше окружающих. Улыбнувшись мужу, Эллана первая выехала за ограду, задумчиво оглядывая окрестности, прокручивая в голове его слова. За полями темнела еле различимая в тумане кромка леса, солнце висело низко и на дальнюю поездку времени могло и не хватить. Она растеряно поводила головой, выбирая между желанием увидеть море и здравым смыслом, и выбрала первое, направляя лошадь на северо-восток. Хотелось сорваться с места, и нестись вперёд как ветер, но Эллана не знала сколько времени простояла кобылка в стойле и предпочла дать ей время для разогрева и никуда не гнать до поры. 

— Когда ты научился ездить на лошади? На войне? — спросила она поравнявшегося с ней Маханона, вспоминая свои первые не очень удачные уроки. Мигель не был особенно терпеливым учителем, карающий за ошибки, с маньячной тщательностью подмечающий все недочёты, взваливающий на ученицу больше того, с чем она действительно могла бы справиться, всё время заставляющий пытаться прыгнуть выше головы, но и вселяющий уверенность, что если уж с этим справилась, то и другое будет нипочём. — Или для развлечения? — споткнувшись о собственный же вопрос, Эллана глубоко вздохнула, понимая глупость и иррациональность попыток докопаться до того, о чем она и знать не желала. Всё что нужно у неё было, лишь руку протяни, помани взглядом, улыбкой, а остальное надо просто отпустить, как то, что уже ушло безвозвратно, иначе она так и будет биться о его прошлое лбом, безосновательно ревнуя к тому, чего нельзя изменить.

— Э нет, — безобидно рассмеялся эльф, повернув к ней голову, — для развлечения я учился не этому. На лошадь я впервые сел ещё в Убежище. Хотел отправиться с другими в срединные земли и соврал, что умею. Думал, прокляну всё за ту поездку, честно, — вспомнил он теперь с беспечной улыбкой. — Уже потом, когда Инквизиция рекрутировала ферелденского заводчика, у нас появились толковые лошади и учителя, готовые помочь. Среди рекрутов было не так уж мало тех, кто лошадь только на рынке и видел, так что тренировки включили в общую муштру. Но, знаешь, лошади не галлы, — усмехнулся Маханон, похлопывая своего рысака по шее. — С ними проще найти общий язык — и дураком себя пореже чувствуешь.

С рыси на галоп, с галопа на рысь, меж невысоких холмов по петляющей между ними проселочной тропе, по застеленному туманом пожухлому лугу, — и наконец впереди из серого полога облачной взвеси неба показался линией меж землей и небом морской простор, по мере приближения обрастающий деталями и проступающей колышущейся тёмно-серой водой, отражающей облака. Недремлющее море, как всегда, беспокойно лизало скалистый берег набегающими бурунами пенных волн. Указав в сторону подходящего лошадям пологого спуска к самой воде, Маханон первым пустил по нему рысака, мимо хвоистой поросли и нескольких кривоватых, одиноких сосен выезжая на вычищенную приливами широкую полосу из песка, ракушек и гальки, перемеженной редкими красноватыми пятнами водолюбивых сорняков. Пустынный, выстуженный непогодой, берег был неприветлив и полон сырой соляно-морской взвеси брызг, висящих в воздухе следами особенно крупных волн, разбивающихся о клыки торчащих впереди скал. Купаться здесь даже в полном штиле — а такое вообще бывает? — было бы чистым самоубийством, да и влажную свежесть, треплющие за шеи и затылки порывы ветра, подвывающего свистом в ушах, трудно было назвать приятной прогулочной погодой, но в тревожном бурлении этом было своё очарование — особенно для глаз тех, кто большую часть своей жизни и моря-то как такового не знал, привыкнув к шуму леса, а совсем не к этой лютующей, тяжеловесной глубине воды впереди сколько хватает взгляда.

+1

64

совместно

[indent] Свобода. Пьянящая до головокружения. Вот что чувствуешь, когда лошадь несётся галопом навстречу, утонувшей в тумане, линии горизонта. Прохладный, почти морозный ветер, щиплет лицо, кусает за щеки, но меж тем будоражит, пробуждает внутри сладкое чувство вседозволенности, собственной силы, возможности преодолеть любые преграды с той же лёгкостью, с какой кобылка перепрыгивает случайные кочки, ветки, ухабы. Эллана то и дело поглядывала на Маханона, просто чтобы убедиться, что он скачет рядом, хотя и отчетливо слышала стук копыт его рысака. Её волосы растрепались на ветру, а нос покраснел, но глаза сияли восторгом. Говорить в этой скачке было невозможно, да и не нужно, зачем? Когда хорошо уже от мысли, знания, что он где-то рядом.

[indent] А вот подумать было время о многом. Например, о том что она будет делать дальше. Узнав о том, что Адамас жив, Перес естественно придёт в ярость. Эллана могла бы рассказать, что застала вора под защитой инквизиции. Можно даже сказать, что он заключил с ними сделку. Это была бы правда. А о подробностях Мигелю знать не обязательно. В конце концов, он не посылал её воевать с целой организаций, это абсурдно. И если ему так уж хочется голову эльфа, то пусть даёт больше времени и ресурсов. Хотя нет, этого лучше не говорить, когда собираешься объявить о собственном уходе. Можно дождаться дня, когда Перес расплачивается с работниками и охрана в особняке будет минимальной. Тогда с ним будет легче справиться, если придётся. А можно… Лучшая защита — нападение. Только это будет предательство. Но разве Эллана уже не предала его? Отказавшись от выполнения задания? И теперь, даже когда Хано уедет, она не будет преследовать Адамаса. Если он ему нужен, то для неё это важнее. Она уже сделала выбор между учителем и… мужем. Так что, по-сути, предательство уже совершила, поэтому не всё ли равно одним меньше, одним больше? Может быть просто забрать лисёнка и уехать? Заманить Переса в ловушку. Если верить Адамасу, то послать за ней некого. Разве что самого себя, а к этому можно быть готовой. Поймать и поставить перед выбором: либо отпускает, либо она его убивает. Ох, как самонадеянно и нереально. У неё так не получится. Мигель научил её всему. Где бы она была сейчас без него? Уж точно не здесь.

[indent] Когда перед ними показалось море, Эллана не поняла сразу, что это оно. Так плавно полевая гладь, подернутая поволокой тумана, перетекала в серую бурлящую стихию впереди. Её приближение она почувствовала по специфическому запаху: смеси рыбы, тины и солёной воды. Они осторожно спустились к нему по пологому склону, и взорам открылась холодная, бурлящая, переливающаяся всеми оттенками серого в тусклых лучах, бледного, стремящегося к горизонту солнца, гладь. Волны яростно бились о скалы, разлетаясь солёными брызгами, мелкими капельками оседая на губах и коже. Вода, ласкающая берег белыми вспененными барашками, становилась темнее, превращаясь в практически черную полоску вдали. Удивительное дело, когда ощущаешь твердую почву под ногами, ну или спину лошади под седлом, эта стихия уже не выглядит настолько пугающей, как с борта корабля.

[indent] — Давай прогуляемся? Спускайся, — Эллана позвала мужа, ловко спрыгивая на гальку, глухо скрипнувшую у неё под сапогами. Сколько времени они провели в седле? Точно больше часа. А значит, непростительно долгое время не прикасались друг к другу. Наверное, это был самый длительный период такой смехотворной, на расстоянии взгляда, разлуки, за последние сутки. Ведь сутки уже? Или еще нет? — Я хочу тебя поцеловать, — безапелляционно заявила Эллана, дожидаясь пока Хано спешится.

[indent] Накаты мощных, тяжелых волн на берег шумом разбивающейся воды занимали слух, повторяясь с плавным, почти магическим ритмом. Несколько секунд отрешенно уставившись на воду, Маханон заставил себя отвлечься от того стылого одиночества, которым полнился этот звук, это чувство силы стихии, не дотягивающейся, неспособной перешагнуть отведенную черту и коснуться копыт коня, остановленного в паре корпусов от линии прибоя. Поймав взгляд спешивающейся Элланы, эльф улыбнулся и следом за ней шевельнулся, перекидывая ногу и соскальзывая с седла. Смелое заявление девушки долетело ему в спину, заставив на момент замешкаться перед такой прямотой — и следом же улыбнуться себе под нос, поворачиваясь к ней с довольным лукавым прищуром и подходя с рысаком, следующим на поводу за вытянутой в сторону рукой.

[indent] — Даже так, — маг качнул бровями с наигранным удивлением, одним движением свободной руки обхватывая Эллану за талию, привлекая к себе настолько тесно, что сближением этим даже заставляя отклониться назад, лицом к лицу, глаза в глаза. — Как пожелаешь, 'ma vhenan, — нарочито негромко проговорил он игриво-бархатным тоном, улыбнувшись почти в самые её губы. Наверное, если такое случится еще раз... двадцать?.. ему перестанет казаться, что это небывалый сон его жизни — Эллана, её встрепанные ветром рыжие пряди, проказливая улыбка и обманчиво-невинный, поджидающий взгляд, тепло её тела и объятий против выстужающей сырости неспокойного, бесконечно тянущегося в обе стороны морского берега. Небывалый, потому что ни один демон не в силах создать иллюзию такой полноты и ясности. Так что пусть уж случается почаще — к хорошему, и правда, быстро привыкаешь...

[indent] «Невозможный» — улыбнулась Эллана в мыслях, принимая игру, правил которой не знала, да и не было их наверняка. Она дразняще провела по его губам своими, лишь мягко коснувшись, нежели действительно поцеловав.

[indent] — Говорят, для того чтобы чувствовать себя хорошо, каждому нужно минимум десять поцелуев в день, — одной рукой обнимая Маханона, чуть откинувшись назад, так, чтобы любоваться его лицом, сочиняла Эллана под шум волн и фырканье лошадей, топчущихся рядом. — Представляешь, сколько их нужно для того, чтобы чувствовать себя счастливым? Поэтому нельзя упускать ни единой возможности, и запасаться поцелуями впрок, — сказав это, она, наконец-то, поцеловала со всей нежностью, приникая к его губам, не в силах им надышаться, нацеловаться, запастись этим счастьем на все дни, которые предстоит провести в разлуке. Стоило ли так далеко уезжать, чтобы стоять и делать в сущности тоже самое, что и дома? Вот не сиделось ей в тепле и уюте спальни.

[indent] — Как ты думаешь, почему море такое? — задумчиво спросила Эллана, потянув Маханона прогуляться вдоль линии прибоя, впрочем не подходя слишком близко к кромке воды. — Как будто занимается с берегом любовью. Ласкает его волнами как языком, а там, — она махнула рукой в сторону скал — приступило к основной части, — уткнувшись носом в плечо мужа, тихо рассмеялась собственной глупости, но ничего не могла с собой поделать, когда фантазия зашла так далеко. — Они словно возлюбленные, заколдованные магом древности, и лишь в ласках этих возможно их общение. А когда на море шторм — она злиться на него, высказывает своё недовольство. Ругаются.  Потом мирятся. А потом все по новой. Из года в год. Из века в век.

Отредактировано Ellana Lavellan (2018-09-12 18:29:44)

+2

65

совместно
Прежде прогулки, чтобы не тянуть лошадь на поводу за собой, Маханон поискал взглядом подходящий валун поблизости и на полминуты отвлёкся, чтобы явно привычным жестом примораживая к поверхности поводья обеих лошадей, сковав камень под ладонью прозрачно-синей похрустывающей коркой толстого, ирреального льда в легкой стылой дымке — и, мимолетно сосредоточившись с закрытыми глазами, зачерпнул сил Тени ещё раз, чтобы сплести из них сторожевой маяк. Берег хоть и выглядел пустынным и не предвещал появления людей или диких животных, способных покуситься на привязанных рысаков, но лучше не рисковать. Вернув ладонь Эллане, маг охотно позволил утянуть себя неспешно пройтись у шумных волн. И удивленно вскинул брови, когда услышал, к чему был заданный ею вопрос.

— Занимается любовью, а? — предельно понизив голос, с шутливым подначиванием переспросил Маханон на самое ушко указывающей ему на скалы Элланы, притянул её поближе и, невзначай опустив руку несколько ниже ее талии, огладил ладонью под курткой. Остановившись, чтобы дослушать объяснения, долиец с коротким смешком прижался губами к виску подруги. Слышать от любимой девушки, законной перед всей судьбой жены своей такие аналогии было одновременно и странно, и крайне заманчиво — до широкой ухмылки, спрятанной смеющимся выдохом в прядках её волос. О чём ты только думаешь, а, Элль? О чём ты меня заставляешь думать? Даже здесь, на выстуженном берегу, среди запахов соли и выметенных на гальку водорослей.

— Если так, то эти двое и вовсе никогда не мирились, — усмехнулся маг, бросив взгляд на волны и скалы. — Говорят, на Недремлющем море не бывает штиля и покоя. Но не скажу, что это плохо, накал страстей делает всё это только интереснее, — заметил он, намеренно стараясь звучать рассудительнее. — Знаешь же про знаменитый лучший способ заставить женщину замолчать, когда она злится? — одной рукой обнимая ее поперек спины, второй он кончиками пальцев коснулся под краешком челюсти Элланы, побуждая повернуть голову и с удовольствием всмотревшись в её глаза. Несколько секунд самого простого и чистого наслаждения — тем, что он вообще может смотреть на неё так.

— Так вот, никакой он не лучший. Потому что женщина не должна молчать — она должна стонать от наслаждения, — проговорил Маханон почти в самые губы девушки, без промедления приникая к ним в настойчивом, жадном поцелуе, словно намеревался посоревноваться в этом с морем. Обеими руками он крепко обвил ее за талию, тесно и сильно прижимая к себе, отказываясь отпускать и разлучаться даже на эти недолгие минуты бытия на расстоянии даже просто вытянутой руки.

— Ma’haurasha*, — выдохнула Эллана, отрываясь от поцелуя, выныривая из него, словно из пучины волн, забывая о чем хотела сказать, глядя на мужа и пытаясь вспомнить мысль, которую Хано перебил. А не важно. Разве может быть что-то важнее его? Никакая непогода не страшна, когда он так обнимает и целует её. Как заставить себя оторваться? Как заставить подумать о чем-нибудь, кроме него? Его слов, его губ, его прикосновений, всего того, что уже произошло между ними и еще произойдет? От счастья этого ощущая себя пьяной у которой заплетаются, теряются мысли и слова повторяются по кругу.

— Я люблю тебя, — и еще тысячу и один раз повторить их, нет, лучше твердить до бесконечности, пока они не станут такой же неотъемлемой его частью как татуировки. Как глупа и слепа была она раньше, не разглядев, не узнав в нём любовь еще тогда, давно. Не позволив и себе почувствовать, что за дружбой прячутся более серьёзные чувства. Была бы она счастлива без него? Даже смешно теперь вспоминать то одиночество, ту тоску, ту надежду на возвращение друга, которая сбылась буквально вчера. Вернулся. Как будто она достаточно искупила страданиями всю вину перед ним за былое непонимание очевидных другим чувств, и теперь, наконец-то, заслужила счастье. Единственное возможное. Никакой клан, никакой Шайен, никакой Перес, никто другой никогда не был таким важным и близким, не проникал так глубоко в саму основу, не заставлял ощущать что без него и её в миг не станет, она рассыплется, разобьётся как волна о скалы. Околдованная. Окольцованная. Завороженная. Влюблённая. О чем еще она может думать? О чем ещё ей говорить?

От этих ее слов губы Маханона медленно, словно боязливо изогнулись в улыбке — куда более скромной, чем обычно, чуткой, но в чуткости этой по-особенному искренней. Любит? Так может быть? Так бывает? Она второй раз уже говорит это — в такие моменты, когда хочется верить каждому слову. Да ладно, любит или нет, это ничего не меняет, лишь бы ей было хорошо. Не для себя он этого хотел, но для неё — потому что чувство это было лучшим из возможных. Каким бы безбожно не дотягивающим до идеала, достойного Её, а не мнил себя привыкший не ставить себя высоко маг, но он отчаянно желал всё-таки дорасти, достать до этих рамок, заполнить их цветом, звуком, силой — для неё. Быть заслуживающим её, не подвести и не обмануть — в том, что она, быть может, и правда начинает к нему чувствовать. Это ведь не так уж и невозможно, верно? Да, раньше он был никем, просто друг, просто рядом, взгляды мимо, улыбки другим, объятия чужих рук. А для него просто сидеть рядом на берегу, пол-ладони от плеча до плеча, было благословением. Не то что вот так держать её, касаться, целовать, сливаться в единое целое. Но ведь и сам он теперь другой — сильнее, умнее, значимей, умелей. С теплом, прилившим к коже от услышанного, Лавеллан улыбнулся отчетливей и снова прильнул поцелуем к губам своей нареченной, увлеченно и искусно лаская их в безмолвном ответе, в утверждении своего собственного истового, обожающего "люблю". Тысячу раз и ещё тысячу тысяч. Больше, чем хватит до конца жизни. I su uthenera.

Они могли бы вечно стоять вот так, целуясь, утопая друг в друге, одни на мили расстояния вокруг, забыв обо всем прочем, словно те самые море и берег, не прекращающие беспокойно ласкаться рядом — и берег тот манил, вынуждая море снова и снова бросаться вперёд, добегая белесыми от пены потеками воды почти до самых их сапог, наполняя лужицами цепочки следов и постепенно размывая, слизывая их с песка. Но, пожалуй, именно это вполголоса произнесённое сравнение и убедило наконец вырваться из плена очарования и пойти плечом к плечу, ладонь в ладони, посмеиваясь и искоса кидая взгляды и улыбки, вперёд по берегу, к самым далёким осколкам скал, рассекающим его. Говорить о чайках и о волнах, о ветре и злой погоде, вспоминать, какое похожее ненастье и когда прежде случалась с каждым из них... Остановиться, смотреть на набрякшее серое небо, нежданно вместо обещанного дождя сыпанувшее тающим снегом, ловить мокрые снежинки на ладони — а затем, словно желая перещеголять и его, стряхнуть с рук целый рой превосходно колких, белоснежных льдистых искр, тут же подхваченный и разметенный ветром по пляжу во все стороны. Забраться на зубья скал, смотреть с высоты на сгущающиеся над морем сумерки, пить из фляги приятно кисловатый сидр, закусывая сыром и хлебом — немного примявшемся в сумке, но всё равно невозможно вкусным вот так, вприкуску с морским воздухом. Закат остался где-то там, за густой пеленой облаков, по эту сторону лишь угадываясь по неуклонно иссякающему свету. И — сквозь быстро собравшийся полумрак вернуться к лошадям, светлыми шкурами своими в нечетком мареве подступающей ночи и правда напоминавшим клочья тумана. Рысить домой через поле и гнать галопом в шутливые наперегонки по подворачивающимся надежным тропам довелось уже в почти полной темноте, с одной только тусклой полоской света над самым горизонтом — и судя по тому, как спокойны были лошади при виде слетевшихся к ним потрескивающих энергией шаровых молний, для них эта магия была уже знакома и привычна. Мерцающие шары света метались у копыт, меняя и путая тени, бросая фиолетовые отсветы на траву, и отстали уже ввиду домов, где светом окон и фонаря за калиткой манило чьё-то согревающее ожидание. Завидев всадников, карауливший на крыше сенницы мальчишка тут же дал деру в пристройку, позвать старших. Склонившись с седла у калитки, чтобы сбросить крюк с внутренней стороны, Маханон спешился и первым завёл рысака внутрь, придержав створку для Элланы. Мартан уже шел к ним, чтобы принять и расседлать лошадей.

Один только запах запеченных грибов и жареного мяса с кухни нагонял полный рот слюны; сидр и сыр успели забыться за разбуженным прогулкой аппетитом — но после часов скачки никто сразу их за стол не звал, конечно же. Зато бадья в купальной комнате уже была наполнена горячей водой, ждали на стульях свежие мягкие полотенца и чистая одежда — приятное обстоятельство, заставляющее до дрожи в коленках от благодарности ценить заботливые руки Навьи, это всё сюда сложившие. И ванна, как Эллане в первый ее визит сюда совсем не показалось, прекрасно вмещала двоих. После всех процедур застегивая рукава рубашки, Маханон помог жене — всё ещё с опаской неверия, непривычки, но одновременно и с бесконечным наслаждением называя её про себя так, с каждым разом, с каждым движением заново убеждаясь, что это правда, — подсушить волосы, свои предпочтя не заплетать, а просто заколоть в низкий хвост. В бессчетный раз поцеловав её в висок и приобнимая за талию, он повлёк Эллану за собой в столовую, где Навья с Латишей уже заканчивали собирать стол. Они сели все вместе, хозяева и слуги, словно и впрямь были одной семьей — разве что Мартан и Элрен, куда как реже женщин бывавшие в богатом убранстве дома, выглядели не до конца в своей тарелке, сидя с другого краю стола. Навья заняла место между своими детьми, передав Латише право поухаживать за мастером Лавелланом и его гостьей. Торак с любопытством ко всему ерзал на стуле, но твердая рука матери заставляла его помнить о правильном поведении воспитанного мальчика.

Последним заняв своё место рядом с Элланой, Маханон улыбнулся, обводя взглядом знакомые лица, и прежде чем приступить к еде и напиткам, проговорил:

— Что же, теперь, когда мы собрались здесь все, я должен сказать вам о важном, — долиец перевёл взгляд на жену и улыбнулся чуть шире, под краем стола беря ее за руку. — Отныне и впредь в этом доме Эллана больше не гостья — она хозяйка. И моя жена. Всё, что говорит вам она, вы можете считать и моими словами тоже, — Лавеллан, обращавшийся к присутствующим, крепче сжал ладонь девушки и снова вернул к ней взгляд, совсем не желая отводить и не видя, как Латиша с радостной улыбкой прикрывает рот ладонью, глядя на Эллану восторженным взглядом; как вытягивается лицо Торака, не знающего, как реагировать на все эти "взрослые штучки"; как приятно удивлённо смотрит Навья, расплываясь в по-матерински довольной улыбке, одинаково адресованной обоим. Элрен и Мартан оба ограничились кивками — хотя молодой эльф и отвёл на время глаза, пожевывая губы и озадачившись какими-то своими мыслями. Маханону было без разницы — светлое счастье быть рядом с Элль, держать ее за руку, целовать — не при всех, конечно же, потом, позже, наверху, — с лихвой заменяло ему сейчас весь окружающий мир.

+2

66

[indent] Кому еще придет в голову идея гулять в такую непогоду? Когда промозглый зимний ветер гонит хмурые низкие тучи над серым неспокойным морем. Но Эллане было тепло. Она словно не замечала окружающее ненастье, поглощенная улыбками, взглядами, неспешным разговором, неожиданными короткими поцелуями «куда придётся», куда удастся дотянуться и удрать, лишь только для того чтобы вновь и вновь быть пойманной. Собирать выметенные на берег ракушки, поднимать, рассматривать и кидать обратно вводу, оставляя себе лишь самые целые и красивые, пряча их в карман. Прижавшись к Махонону смотреть в далекую морскую даль, туда где солнце должно было садиться за горизонт, но лишь догадываясь о том, как это должно было быть прекрасно. А впрочем и без заката ей было чудесно. Неужели так может быть всегда? Неужели в чьей-то жизни так бывает?  Неужели где-то есть люди, которые могут жить так изо дня в день? Встречая вместе утро, деля заботы, наблюдая за неспешным ходом времени. Как когда-то жили в клане. Никуда не спеша, не торопясь. Не чувствуя, что счастье — это всего лишь удачно выпавшая карта, но на следующем кону она уже уплывет в другие руки. Наверное, это не очень хорошое чувство — зависть к тем, кто может жить без этой острой, колющей, словно ножом в бок, мысли о предстоящей скорой разлуке и желание, чтобы когда-нибудь и в её жизни было так же. Хотя, с нависшей над миром бедой — о которой она и знать не знала, и честно говоря, совершенно забыла сейчас, пока взгляд не уперся в тяжелую, плывущую по небу тучу — такое вряд ли возможно. Разве может Эллана просить его забыть о долге? Остаться с ней? Уехать вместе на край мира и надеяться на то, что там беда обойдет стороной? Или они хотя бы будут достаточно счастливы какое-то время, пока жизнь всех и каждого не полетит в Бездну. Разве согласится он? Да и даже пусть бы согласился, как жить с ощущением того, что это она его вынудила? А раз нет, то предстоящая разлука не последняя. Короткий вздох, крепкое объятие, одно из череды таких же многих и мысли эти, словно вместе с ветром, улетучиваются из головы. Не думать о грустном тогда, когда можно и нужно быть просто счастливой. Ловить случайные снежинки ртом, спорить на чью ладонь упала большая, любоваться их неспешным кружением, словно танцем, рассекающим воздух и завороженно проводить взглядом колючие белые искры магии, сорвавшиеся с пальцев Махонона. Вот ведь и вправду не знаешь, что красивее — творения природы или мага, и каждое прекрасно по-своему. Залезть на скалы, развести в сторону руки навстречу стихии, стоя над ней, чувствуя себя её владычицей. Победительницей и покорённой.

[indent] Дорога домой, в сумерках сгустившихся над полями, на перегонки со временем и друг с другом, любуясь шаровыми молниями под лошадиными ногами и  удивляясь как им хватает стойкости не шарахаться от этих огоньков, и лишь потом догадываться, что они, по-видимому, привыкли и не первый раз везут всадников по темноте в окружении магических отблесков. Поймать себя вновь на ревнивой мысли и задушить её в самом зародыше, не дать разгореться ни ей, ни представлениям о той другой, с которой у Хано всё это уже было, надеясь, что с ней всё равно все не так. Роднее, лучше, по-особенному. Что та другая ничуть на неё не похожа, и никакое приятное времяпрепровождение не заменит любовь.

[indent] Отстать чуть перед самым домом, оглянувшись на луг, над которым сгустились сумерки, слушать как где-то вдали залаяла собака и одинокий этот лай тут же подхватили окрестные псы. Пытаться рассмотреть на небе луны, и улыбнувшись когда на миг из-за туч показалась Сатина. Подставить лицо под холодный заморосивший дождь и надышавшись, насладившись прогулкой в непогоду, направить кобылку в заботливо придержанную для неё створку ворот. Вверить лошадь заботам конюха, нырнуть к мужу в объятья и так и идти до самого дома, прижавшись к его боку.

[indent] Дом встретил теплом, от которого сразу понимаешь насколько озябла и даже одежда, пропахшая морем, полна холодной влажности зимнего воздуха, поэтому бадья с нагретой водой была очень кстати, хотя и без неё, они нашли бы как согреться, разлученные длинной дорогой. Соскучившиеся, будто бы целую вечность не были вместе, как те самые берег и море, ласкающие друг друга в едином стремлении слиться. И теплая вода ничуть не была помехой, пусть и расплескалась немного на пол. Одного купания Эллане было не достаточно. Как будто можно удержаться и не гладить плечи мужа ладонями, не целовать солёные от морской прогулки губы и шею, не жаться к нему теснее, ближе, пока между ними и вправду не останется никакого расстояния, медленными томительными движениями, наполняя обыденное любовью, словно каждый миг, проведенный вместе, должен быть ей полон. А потом просто лежать рядом, переплетая руки, рассматривая чьи пальцы длиннее, любуясь одинаковыми кольцами, пока сморщенная от воды кожа на подушечках, станет бросаться в глаза и лишь тогда, вздохнув, протянуть: «ну ладно, пора вылезать».

[indent] Когда они вошли в столовую, Эллана сразу жи смутилась, встретившись единым разом с таким количеством слуг, некоторых из которых она видела впервые, но Маханон быстро представил их друг другу и теперь ей предстояла нелегкая задача запомнить имена и не перепутать. Оказаться с ними за одним столом, стало даже легче. Дружеские, почти семейные отношения, Элль понимала и принимала легче, не теряясь в них настолько, как тогда, когда с ней обращались словно с госпожой, но неловкость от всей этой ситуации всё равно ощущалась. Невольно думалось о том, а что бы сказали в клане: Маханон принес домой бесчувственную девушку, и ясное дело как они проводили время, не утруждая себя сокрытием каких-либо следов. Наверняка, заставили бы жениться, а он и сам. Уже. Так что, может быть и зря она смущается? Всё правильно. Всё как нужно. Но смущение это никакими мыслями не унять, так же как и вот так сразу принять новую роль. Одно дело, когда это лишь между ними двоими, и другое вот так — среди всех.

[indent] Она удивленно подняла на Маханона взгляд, когда он начал говорить и покраснела до кончиков ушей, услышав вот так при всех «жена». Счастливо ему улыбнувшись и украдкой поглядывая на семью эльфов, собравшуюся за столом — все вроде бы были рады, никто не осуждал поспешность их решений. И наверное, можно было перестать смущаться, но вот так сразу, лишь от прозвучавших слов…  А ладно, радости в её глазах все равно больше! А к положению новому она привыкнет. Как-нибудь, когда-нибудь, наверняка, и это всё будет так же просто, как дышать, ну а пока лишь бы дождаться спокойного уединения спальни, в котором и во все не нужно держать себя в руках и пытаться не ударить в грязь лицом, ведя неспешный разговор за ужином, обмениваясь редкими фразами и больше слушая. Эллана понятия не имела, что значит быть хозяйкой дома, надеясь, что может быть оно как-нибудь само решится и знание это к ней придет с помощью Навьи куда как более опытной в ведении хозяйства, а может её участие и вовсе не понадобится, по крайней мере сейчас, когда им обоим скоро уезжать. В разные стороны.

[indent] После ужина Эллана тихонечко выпросила у Латиши ножницы, нитки и иголку, пока Навья была занята уборкой и побаиваясь даже предлагать ей свою помощь с посудой, хотя хотела, уже почти открыла рот, но вовремя его захлопнула, дабы не ставить никого в неловкое положение.  И прижимая к сердцу свой трофей — швейную коробку — с мужем поднялась в спальню, отказываясь отвечать на вопросы, зачем ей вдруг на ночь глядя приспичило что-то штопать и штопать ли. Как будто и без того им нечем было перед сном заняться. Но Элль лишь поставила коробку на столик, не собираясь тратить драгоценное время с ним на что-либо другое.  А задуманное еще успеется.

[indent] В полумраке спальни, ей в первый раз захотелось одеться в платье, когда Эллана представила как легко и красиво можно было бы его снять. Как будто внезапно пришло осознание, что больше не надо защищаться, скрывать кто ты есть, бояться что в любой момент может случиться так, что придется бежать и нужно быть всегда к этому готовой. Что можно позволить себе быть красивой, как раньше, когда и в голову не приходило опасаться чего-то. Носить простые удобные платья, подчеркивающие, а не скрывающие, женственность фигуры. Признавать в себе женщину, жену, которой Маханон мог бы гордиться. Быть тихой гаванью, в которую бы он стремился, минуя все шторма невзгод,  пробудившихся ото сна богов, и миллионов других проблем, существующих в мире. Взять на себя эту, всё еще кажущуюся чужой и невозможной роль. Хотя бы попробовать.

[indent] Надо ли говорить как не скоро легли спать молодожены? Как утомленные ласками и до невозможности счастливые они засыпали, обнявшись, не в силах даже поболтать перед сном, наслаждаясь близостью, дыша друг другом, слушая биения сердец, звучащих в унисон. И как обидно было вновь увидеть совсем не добрый сон:

[indent] Вокруг сгущался туман. Холодной, морозящей, дымкой пробиравшийся под кожу. Эллана не знала куда идти, но стремилась найти в окружающем, леденящем душу безмолвии, тот уголок безмятежного счастья, который, она знала, где-то был. Босые ступни осторожно касались мерзлой почвы, боясь в очередной раз наступить на торчащий заледеневший сучок, сломавшийся от осенних ветров ветки дерева и так и оставшийся лежать на тропинке, скрытый неглубоким покровом первого снега.  Так уже было ни раз. Они охотно впивались в кожу, будто бы только и ждали, когда кто-нибудь пройдет, и Эллана, обернувшись назад могла видеть кровавый след, который оставляли её израненные ноги. Но не смотря на боль, она упрямо шла вперёд.

[indent] Над головой, громко каркнув, пронеслась темная тень, роняя на тропинку пред ней черное вороное перо, от вида которого, тихий ужас пробирается в душу, заставляя бежать, забывая про боль, не обращая больше на неё никакого внимания, подбирая юбки, неудобно путающиеся в ногах, проклиная всё на свете и это демонское платье, которое она зачем-то надела. Только бы успеть. Лишь бы не опоздать. А вороны над ней проносятся один за другим. И где-то впереди, за расступающимся перед ней туманом, уже показывается её дом, над которым черные птицы кружат словно стая стервятников.

[indent] Эллана проснулась — ей стало так страшно там во сне, настолько не хотелось смотреть что будет дальше, что она открыла глаза, не дав кошмару затянуть себя. Рядом спал Маханон и какое-то время она еще лежала, слушая его мерное дыхание и любуясь расслабленным лицом в тусклом свете, проникающим сквозь не плотно задернутые шторы, лун. Ветру, по-видимому, всё же удалось разогнать тучи, которые, казалось, завладели небом и может быть, стоило надеятся, что на смену лунной ночи, придет солнечное утро. Спать Элль больше не хотелось и она, осторожно, чтобы не потревожить сон, высвободилась из объятий мужа. Выбравшись из-под одеяла, накинув подобранную с пола рубашку, Эллана осторожно взяла швейную коробку и отошла к одному из кресел рядом с камином, в котором уютно тлели угольки, а значит легли спать они не так уж и давно — ей хватит времени и осуществить задуманное, и отдохнуть. Отыскав огниво, она зажгла свечу и, взяв из коробки ножницы, подошла к зеркалу. Схватившись за расческу, пригладила спутавшиеся волосы, разделяя их на пряди, примериваясь и отрезая одну за ухом практически под корень, кладя её на столик перед собой и проделывая тоже самое с другой стороны. Любуясь ими в тусклом свете, бережно беря в руки, чтобы не растерять, возвращаясь обратно к креслу, удобно устраиваясь в нём, поджимая под себя ногу и разбирая добычу на коленке, старательно укладывая пряди одну к другой, чтобы крепко перевязать ниткой на одном конце, зажать её и сосредоточенно начать плести тугую косу, превращая волосы в тонкий, как стебель, шнурок. Эллана не помнила, в какой момент посреди холмов и полей, или на морском берегу, у нее родилась эта идея. Но входя в дом, она уже знала, что будет так. Что может быть это и глупо, и наивно, и фу-фу-фу так не делают, и принято дарить что-то другое, и носить Маханон такой браслет никогда не будет, но отпуская его в это, может быть, и не слишком опасное путешествие, ей хотелось чтобы с ним была какая-то часть её.  Как будто она, как путеводный маяк, как нить, связавшая две судьбы, могла привести мужа к ней, вернуть домой из любой пучины, какая бы его не затянула. Не сразу получилось идеально и Эллана переплетала несколько раз, делая косичку всё туже и туже, пока, наконец-то, не осталась довольна результатом. Затянув ниткой и на другом конце, она подумала, что не плохо бы найти проволоку и сделать нормальное крепление, но в ночи, понятия не имела где искать и не перебудить весь дом при этом. Поэтому вздохнув, что какой-то не очень готовый подарок у неё получился, осторожно примерив его на запястье спящего Маханона, затушив свечу, Эллана вернулась в постель, прижавшись к теплому боку мужа, закрывая глаза, размышляя чтобы такого ему сказать об этом завтра и незаметно для себя самой засыпая.

+1

67

Она смущалась сказанному им, пряча счастливую улыбку — от которой сердце его сжималось только слаще и билось так учащенно, что от вдохновения за спиной, казалось, вырастали огромные птичьи крылья, простирающиеся на половину обеденной залы, — а Маханону пополам с ревностным собственничеством к этому священному, особенному для них решению, к этим данным и полученным клятвам, к глубине которых и на милю подпускать никого не хотелось, — пополам с вот этим всем отчаянно, до безрассудства хотелось те слова произнести. Ещё там, на берегу, он предвкушал этот момент и думал о нем, раз за разом прогоняя перед мысленным взглядом. Вот так при всех, ясно, твердо и с гордостью. Словно закрепляя, укореняя еще глубже свою пробуждающуюся веру в то, что он и правда может быть тем самым. Не просто остатком, к которому обратились от безысходности, и не слабой заменой тому, чего она на самом деле заслуживает, тому, что и кто обязан у нее быть. Там, в горячей воде ванной, бережно приобнимая Эллану, умиротворенно вытянувшуюся на нём и так доверчиво, уютно приникшую щекой к груди, расчерченной чужеродными чёрными узорами, Маханон и правда словил себя на этом чувстве, этом довольстве собою, этом понимании, что он и правда в силах сделать её такой счастливой, как не сможет никто другой. Хотя бы сегодня, хотя бы сейчас, когда не пришло ещё время прощаться и расходиться в разные стороны на небо ведает какой долгий срок.

Но кольцо на пальце делало мысли о расставании этом чуточку легче — они связаны, соединены, обещаны, и связь эта сильнее любого расстояния, любого времени порознь. Связь давала надежду, и даже мрачные страхи с ней не так давили на душу, потому что счастье — вот оно, уже здесь и сейчас, засыпать в обнимку, слушать ее дыхание и сквозь подступающий сон целовать рыжую макушку. И что бы не случилось потом, это — было у них. Достигнуто, записано, пережито и положено в сокровищницу самых лучших воспоминаний, успокаивающих, насыщающих, отгоняющих привычное за годы чувство неприкаянности и тяготящие видения маняще ярких яблок на высокой ветке, до которых сколько не прыгай и не тянись — не достанешь, не получишь, так и останешься ни с чем, если не считать мечты и тоскливого стремления. Теперь это всё позади, и как раньше, меньше, уже не будет. Она останется здесь, с ним, как бы далеко не увели её дела и дороги. И даже там, вдалеке, он непременно вскоре снова отыщет её — по-настоящему свободной и готовой теперь уже без оглядки на цепи прошлого пройти рука об руку с ним до конца. За спиной он её больше никогда не оставит.

Грань перехода была тонка и неощутима — в один момент он ещё чувствовал теплый вес одеяла и головы Элланы на своём плече, её обнимающую руку, а в другой — уже стоял босыми ногами во влажной от росы зеленой траве, в окружающем шуме ветра и запахе земли после дождя. Маханону редко снились сны — вернее, редко запоминались ему, когда он просыпался. Но этот сон он знал хорошо. Не нужно было глубоко заглядывать и закапываться ему в душу, чтобы увидеть и скопировать эти картинки, а затем с весьма ограниченной фантазией обратить их против носителя такой памяти. Демонам нравилось играть с такими яркими, эмоционально жгучими воспоминаниями, нравилось, что он даже годы спустя не может унять тревожно частого дыхания, с тяжело вздрагивающим в груди сердцем двигаясь сквозь заросли подлеска, окружающие стоянку клана. Дальше бывало разное. Иногда крики, звон, дымная чернота и кровь, растерзанные тела, похожие на те, что он видел, идя за войсками в сломанные ворота Адаманта, пугая и рождая мучительный гнев на тех, кто хватал за руки, валил на землю, раздирал испачканное белое платье на рыжеволосой эльфийке. Иногда это было сборище клана, на котором все смотрели мимо и не замечали его присутствия, словно он призраком ходил среди живых, отгоняя боль бессилия и отчаяния. Иногда — эти живые от касания его опадали гниющими трупами, стремительным тленом оголяющими кости, и он снова, снова был во всём этом виноват. Иногда эти поиски, этот путь, затягивался неимоверно, и за каждым просветом на бегу не оказывалось ничего, лес длился и длился, не позволял ему достичь цели, пока легкие не начинали гореть и сердце рваться в панике. Мало кто из демонов, сплетавших подобные видения, догадывался увести его дальше, в другие сны — ту же атмосферу орлейского бала и насмехающихся масок. Не стоило и сомневаться, что тысяча и одно переживание минувших дня и ночи привлечёт к магу внимание с той стороны — и что его, перешагнувшего разумом в Тень, будут в ней ждать.

Но клана за деревьями не было. Тихая прогалина под ночным звездным небом, пасущиеся в загоне пара оленей и галл, и — деревянный фургон, похожий на аравель. Приставная лестница к открытой и занавешенной алой тканью двери глухо скрипнула под ногами. Эллана, спавшая на просторной кровати внутри, приподнялась на звук и сонно улыбнулась ему:

— Далеко ходил?

Он промолчал, рассматривая её, и девушка села на кровати, всё так же нежно и успокаивающе глядя на него. Растрепанная, завитки рыжих волос по обнаженным плечам, даже в таком простом движении грациозная и гибкая, как лань, одно удовольствие любоваться ею — и тем, как она аккуратно спускает стройные ноги на плотно сбитый дощатый пол. 

— Снова не можешь уснуть из-за мыслей? — спросила она, поднимаясь навстречу и запоздало, уже дав на себя взглянуть, стянув с кровати тонкую белую простынь, чтобы в неё завернуться. Вздохнула, подступая ближе к мужу. — Я же просила, не оставляй меня надолго одну.

Она положила ладони на его грудь, прижавшись ищущим уюта и утешения зайчонком, и Маханон сам не понял, в какой момент обнял её, защищая и забирая от всего мира к себе, только к себе. В самом деле, чего ему не спится? Зачем мучить тревогами ускользающие дни, когда решение давно принято, когда между ними и всей проклятой цивилизацией легли мили и мили дикого леса, дающего убежище и покой до самых последних дней, сколько бы их еще не осталось? Зачем, если так просто быть счастливым здесь и сейчас, с ней, до самого конца? Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Что погнало его в ночь, в темноту, в дышащий тишиной и покоем лес за пределами их маленькой временной стоянки. Ведь завтра снова взойдёт солнце, будет играть чудесным золотом на её волосах и попадать на уголки глаз, заставляя щуриться со улыбкой. И охота будет удачной, и Эллана будет смеяться, сидя на широких ступеньках и сшивая подсохшие шкурки в тёплую накидку на зиму, быть может, уже не для себя и не для него, как им обоим мечталось... И даже если небу суждено расколоться и рухнуть, расползаясь сполохами потустороннего зеленого света, они будут стоять против него вдвоем, рука в руке, всё равно — рядом, вопреки всему — вместе. Не жалея ни о чем, потому что счастье у них уже имелось — и всё, что свыше, было только приятным подарком, балованьем от судьбы, сладким, но не таким уж остро нужным излишеством.

Всё это будет — но завтра. А сегодня он молчал, глядя в темноту фургона мимо её рыжей макушки, никак не в силах разобрать, что же там такое висит на стене и загромождает стол. Веники трав, бутылки, книги какие-то... Эллана с упрёком вздохнула в его руках, поднимая голову и вглядываясь в лицо Маханона:

— Это всё та женщина, правда? — едко спросила она, и голос её дрогнул, горько надломившись предчувствием слёз. — Из-за неё ты не спишь, да? Нет, не говори ничего, я знаю, что это она, — эльфийка отпрянула, отворачиваясь и придерживая покрывало на груди. — Даже здесь, Хано... даже здесь ты...

— Элль, — он, уязвленный несправедливой этой обидой, потянулся следом, но она не далась в руки. — Элль, я же поклялся тебе. Ну что ты такое говоришь?..

— Это ты не знаешь, что говоришь, — долийка едва не зашипела, вскинувшись и ткнув пальцем в сторону Маханона. — Ты засыпаешь и просыпаешься с её именем на губах, думаешь, я не слышу, что ты шепчешь ночью?..

Он замер, скованный опаляюще холодными мурашками страха. Но он же не... Он не может, верно? Что он может шептать, если даже не думает, не вспоминает о ней? Если и вспоминать-то не хочет, всё былое оставив позади? Но слова эти кольнули неприятной жутью. Нет, он не хотел ранить Эллану вот так. Он же правда отпустил, прогнал от себя... неужели не удалось? И осколок всё ещё сидит внутри, слившийся, сроднившийся, вплетшийся в память и сны, и он не в силах вырваться из пут этого прошлого. Слишком глубоко, слишком долго, слишком много — не отделиться теперь, не отделаться... Боль слёз, вставших в её глазах, отзывалась его собственной болью. Неужели он и правда виновен в чём-то таком, в чём-то ужасном, сказанном после всех его сладких слов, после клятв и обещаний? Нет, нет... ну нет же!

— Элль, я правда не... — запнулся Лавеллан, всё ещё пытаясь протянуть к ней руку и наконец касаясь плеча. Эллана вздрогнула под прикосновением и всхлипнула, запрокидывая голову в борьбе с подступающими слезами, пока он, растерянный, ещё только тянулся своей мыслью к тому, чтобы обнять, утешить, успокоить её. Заверить, что это всё неправда, что он никогда бы... или всё-таки когда? Неужели так запятнала его эта порочная связь, что теперь никогда не отмыться, не содрать с кожи те объятия и нежности былого?..

— Ничего, — пересиливая себя, ломким от горечи голосом произнесла она, всё ещё отворачивая голову от его руки. И вместе с тем — находя её ладонью, накрывая и сжимая пальцы. Словно за последнюю соломинку хватаясь, крепко, в поисках опоры и надежды. — Ничего, мы справимся, — тон её скатился до надсадного шепота. Она готова была бороться, и упрямство это облегчало навалившийся на его душу груз — Маханон почти улыбнулся, пытаясь заглянуть в глаза Элланы. Единственной, что бы она там себе не думала. Самой нужной, самой важной — кто бы ещё не входил в его жизнь, только она оставалась в самом его сердце. И она так нуждалась в нём — больше, чем в чем-либо другом в этом мире и за его пределами.

— Нужно совсем немного, — шмыгнув носом и взмахом головы сгоняя слёзы, Эллана наконец посмотрела на него и даже улыбнулась сквозь грусть. — Совсем чуть-чуть, — так мило, с нежностью в тонком голосом сказала она, словно заигрывая с ребенком.

Теперь вздрогнул всем телом Маханон, когда понял, что во второй руке она держит кинжал. Лезвие холодно серебрилось в тускло пробивающемся снаружи свете звезд и лун. Почему ему до сих пор не пришло в голову зажечь молнию? Почему они до сих пор стоят в этой темноте?..

— Элль, что ты... — Лавеллан отнял руку, подаваясь на шаг назад и неверяще поводя головой. Сколько ни пытайся смотреть на её лицо, а взгляд цепляется за кинжал, поднятый на уровень плеча и умело сжатый в тонких пальцах. Узел простыни, низко завязанный на груди, вздымается в такт напряженному дыханию, взгляд впивается горяще и алчно — кажется, что только волосок терпения отделяет её от того, чтобы броситься на него с оружием.

— Всего немного, Хано, — жалобно повторяет она, просяще сводя поднятые брови. — Она попала так глубоко. Я вырежу её из тебя. Я тебя освобожу. Я осторожно, правда, я не сделаю тебе больно. Только не тебе, — Эллана ступила на шаг ближе, занесенное лезвие качнулось в руке, опасливо притянув к себе взгляд прижавшегося спиной к стене Маханона. — Отдай это место мне. Отдай, пожалуйста. Ты же знаешь, я должна быть там. Я, не она. Если ты правда любишь меня, ты ведь не оставишь меня здесь одну...

Еще шаг, еще ближе, и отступать ему уже некуда. Лезвие почти над самым сердцем, хватит одного короткого удара. Она просит, надеется на него, зная, что он не в силах отказать. Только не Эллане, только не той, которой принадлежит всем собой, каждым мгновением, каждым вдохом. Ей одной, а не этому вот... недоразумению. Резким движением перехватив запястье девушки, маг сжал его так, что она взвизгнула, роняя кинжал, зазвеневший на полу.

— Люблю, ты права, — проговорил он, вглядываясь в испуганное лицо и с трудом сдерживая злость. И какая же падла посмела натянуть её образ? — Только не тебя, — эльф сильным толчком отшвырнул ахнувшую "Эллану" прочь, и та, врезавшись бедром в стол, с грохотом сбитых вещей и опрокинутой табуретки упала на колени, всхлипывая в распутавшейся простыне. Это было больно — ему самому больно и неправильно вот так с ней обращаться. С той, чей облик она приняла. Но поддаваться горечи и желанию пожалеть о своём поступке было некогда — сейчас, когда власть существа пошатнулась, было самое время что-то предпринять — не обращая внимания даже на её плачущее "Хано!", отозвавшееся в ушах таким знакомым голосом. Маг стянул к себе окружающую энергию Тени, перебивая контроль демона над этой частью реальности снов, устанавливая свои правила. Хрена с два какому-то Желанию удастся его обдурить...

Мир вокруг задрожал, перетекая, разрушаясь, становясь грозовой бурей. Тем, что всегда было ближе, что всегда давалось лучше, с чем он с самого начала был на "ты", живя и дыша в унисон с рокочущей, сыплющей дождём и сверкающей сполохами стихией. Скрипели доски, фургон шатало от поднявшегося ветра, падала и разбивалась посуда, где-то снаружи закричала раненная галла. С треском сломалась и была вырвана неумолимой мощью потока передняя стенка, и всё залил свет изменившегося неба, в котором до самой земли бурлил серым и чёрным грозовой фронт. Энергия текла по жилам, пронизывая, щекоча до желания смеяться в голос; его переполняла сила, невероятная в своём Теневом масштабе, и вся эта громада бури рождалась из его воли, в его власти, его контроле. Свирепствующие завихрения тянули на себя всё, срывали траву, в щепу крошили призраки деревьев, уволакивали в неведомое поднебесье куски интерьера, стол, табуретку, обрывки бумаги из книг — и вместе с ними саму завизжавшую и на ходу обретающую свой привычный облик демоницу, бесполезно пытающуюся ухватиться за всё, что летело в бурю вместе с ней. Молнии вспыхивали, пронизывая ветвистыми разрядами тёмно-серые лохматые бока тучи, оглушительно грохочущей и подсвечиваемой этими сполохами изнутри. 

Несколько ударов сердца — и вместе со схлопывающейся, втягивающей внутрь саму себя грозой Маханон оказался свободен, один в заволокшей уже всё вокруг неясной, скалисто-серой мгле, не оформленной ничьей волей, только отголосками его магии, отраженной природой Тени. Закрытые глаза, одно отвергающее зыбкую ирреальность желание — и он, сдержанно вздрогнув от перемены ощущений, проснулся, осознавая себя всё там же, где и был: под одеялом, съехавшим куда-то набок во сне, рядом с тихо дремлющей под боком Элланой. Настоящей Элланой. Медленно переведя дыхание, эльф скосил взгляд, всматриваясь в её безмятежно спящее лицо, и улыбнулся. В комнату из-за прозрачных штор на окнах сочился золотистый солнечный свет, опустившийся с потолка уже до самой кровати знаком позднего утра и высоко поднявшегося солнца; оттененный всё ещё клубящимися на небе тучами, но яркий и радующий, даже если мимолетный и заставляющий щуриться. Осторожно потянувшись, Лавеллан прижался губами к макушке любимой, стараясь не разбудить раньше времени, и поднял руку из-под одеяла, прикрывая глаза от света. Сердце ещё билось неровными отголосками беспокойства, в горле пересохло и драло, отчего приходилось раз за разом сглатывать, силясь прогнать это ощущение. Но в остальном от столкновения воль в Тени не осталось и следа — он даже особенной усталости не чувствовал, несмотря на всё то количество силы, какой манипулировал сознанием во сне. Его бытие там не затрагивало тело, спокойно остававшееся здесь, в физической реальности — и вот оно-то как раз отдохнуло отлично, охотно приветствуя начинающийся день. И даже липкая тревожащая память об увиденном во сне была ему побоку — потому что ну кто придаёт значение играм демонов, которые ни одного темного страха не упустят, непременно потянут за каждую торчащую ниточку в жажде тех чувств, что дают им силу и пищу. Вздохнув под закинутой на глаза рукой, Маханон смежил ресницы, слушая сонное дыхание Элланы и улыбаясь ее теплу рядом; единственный минус был в том, что рядом с девушкой — с женой, — дремота последних ленивых минут перед окончательным пробуждением улетучивалась куда как стремительнее обычного, наполняя азартным предвкушением ее улыбок, жестов и голоса, прикосновений и взглядов... и просто терпеливо лежать в ожидании, не подавая признаков пробуждения, было даже несколько сложнее, чем выбраться из пут сотканного тем, демоническим Желанием кошмара...

+1

68

[indent] Солнечные лучи падали на лицо спящей Элланы и нисколечко ей не мешали. Она уже осознавала, что наступило утро, но просыпаться не спешила. Было тепло и уютно, и в коем-то веке, на этой грани между сном и пробуждением её посетило доброе сновидение, в котором не было ни Ужасного волка, ни воронов; не надо было никуда бежать, бояться, да и вообще ничего не надо было. Только лежать в высокой траве, держась за руки с Хано, как они делали когда-то в детстве, и представлять на какое животное похожи пушистые облака, плывущие по небосводу. Ей везде мерещились лисицы: красивые грациозные любопытные звери, увидеть которых в толстых, плывущих куда-то, небесных кораблях — это еще постараться надо было! Но Эллана даже не старалась. Она просто видела их так же ясно, как и этого маленького жучка — божью коровку, которому тут же, без промедления, подставила палец, чтобы это удивительное творение, переползло на него, продолжив путь с клонящейся к земле травинки по её ладошке, пока, наконец-то, не взлетело, торопясь по каким-то своим, только ему известным делам. Такое кристально чистое спокойствие и умиротворение было в этом сне, которое Эллана уже и забыла когда испытывала в реальности. Как будто не в этой, а в той другой, украденной у них жизни. Но может быть, как знать, и эта мечта когда-нибудь да сбудется? Как исполнилась и та другая.

[indent] Эллана потёрлась носом о плечо мужа, вдыхая запах его кожи, который, казалось, теперь могла бы узнать из миллионов других ароматов и открыла глаза только лишь затем, чтобы проверить спит он или уже проснулся? И улыбнулась, встретившись взглядами. Можно ли чувствовать, что соскучилась, если всю ночь пролежала рядом? Но именно это, сейчас и ощущала, видя родную улыбку, с которой и солнечным лучам не сравниться, в своей способности её согревать.

[indent] — Доброе утро, — сказала Эллана, счастливо улыбнувшись и потянулась к губам мужам, когда заметила что так и уснула в его рубашке, которую накинула ночью, чтобы не ходить голышом по остывающей комнате. Она глянула на сплетённый браслет всё еще зажатый между пальцами и быстро поцеловав Хано, села на кровати, заглядывая в его глаза, ставшие от яркого солнечного света почти прозрачными. — У меня кое что для тебя есть! Только обещай не смеяться, — проказливо попросила она, понимая, что Маханон вряд ли способен высмеять её за что-либо, поэтому скорее больше интригуя, чем и правда волнуясь, хотя, идея, которая в ночи казалась наивной, в свете дня, приобретала и вовсе оттенки глупости. — Я сплела его для тебя. Конечно, к нему еще надо придумать крепкую застёжку, —  Эллана вложила в ладонь Маханона браслет, а потом передумала и забрала, но лишь для того, чтобы оплести им его запястье. Хватило чтобы обернуть два раза. И вот теперь, как будто самое важное она сказала и весь воздух вышел вместе со смелостью, Элль засмущалась, сжимая концы плетения пальцами, и из-под ресниц наблюдая за мужем. — Он из моих волос. Я подумала… — запинаясь сказала она, подбирая слова, которые звучали бы не так глупо, но видимо таких и не существовало в природе, или Эллана не могла их отыскать, вычленить из всех знакомых языков. — Мне было бы приятно, если бы эта часть меня всегда была с тобой. Как будто она может, — заливаясь краской от того, что несмотря на все произошедшее с ней в эти годы, она всё еще может верить в такое ребячество. — Как будто у неё есть силы сберечь тебя и привести обратно домой, ко мне. Где бы ты ни был. Звучит глупо, я знаю. Но я так в это верю… так чувствую.

+1

69

— Доброе, — хрипловато со сна и невнятно от распирающей уголки рта улыбки выдохнул Маханон вслед ее поцелую. Торопливость эта была дразнящей, одного касания — мало, и Лавеллан приподнялся следом, потянувшись ее догнать и "вернуть любезность", ухватить ещё немного ласки по праву своего.

— Мм-м? — остановленный ее обращением, долиец пытливо приподнял бровь. Не смеяться? Над чем?..

Он рассматривал верёвочку браслета на запястье, слушая Эллану и не зная, что и сказать, и только тепло улыбнулся, подняв глаза на подругу — на жену, на единственное и такое до смешного искреннее счастье своё.

— Спасибо, — с самой настоящей благодарностью и серьёзностью в тоне, смягченном подкатившими к горлу чувствами, произнёс Лавеллан, вглядываясь в лицо любимой и не в силах объять разумом всё вот это чудесное, что так нежданно свалилось на голову и даже пугало теперь страхом проснуться. Но нет, Эллана была настоящая, Эллана была живая — и Маханон, преисполненный необходимости в этом ещё раз убедиться, вдохнуть, услышать, ощутить в своих ладонях, коснулся ее пальцев, держащих браслет, походя скрепил его, сплетя концы с концами, изменив реальность их раздельного существования. И, подхватывая ладонь Элланы своею, сплетая и нежно сжимая пальцы, вместо всех звучащих и смущавших ее "глупых" слов — совсем, совсем не глупых, лучше и дороже любых самых умных научных книг, — целуя и опрокидывая её обратно в мягкие, залитые солнцем объятия кровати...

Уже позднее, когда солнце постепенно начало сползать с кровати на пол, позволяя просто лежать рядом, не щурясь и не закрываясь — пусть и лишая радости любоваться игрой яркого света на медной рыжине и его отражением в ставших небесно-голубыми глазах, глядящих в ответ так открыто и призывно, — Маханон, держа ладонь Элланы запястьем к запястью своей, разглядывая сплетающиеся, гладящие пальцы и обвивающий запястье браслет, который теперь никак снять, не порвав, не получилось бы, отвлеченно улыбался тому, что видит, млея в приятном расслаблении и тепле солнечных лучей на коже. Этому желанию Элль, этой надежде, запечатленной в браслете, трудно было подобрать слова по достоинству — и Лавеллан ловил сам себя на улыбке, пожалуй, такой же идиотской и одуревшей, каким сама Эллана, так отчаянно краснея, считала свой поступок. Слова хоть и значат много, но никакое "много", даже десять раз произнесенное вслух, не может заменить и одного жеста, идущего от самого сердца. В этом браслете, в этом застенчиво спрятанном взгляде было столько "я люблю тебя, ты дорог мне, я хочу быть с тобой", сколько и близко не вмещали слова, сказанные будто бы на пробу, брошенные, словно камешек в колодец, без далеких ожиданий. Слова успокоили их прошлое, кольца скрепили настоящее, а браслет — браслет был заделом на будущее. Каким бы оно ни было там, вдалеке. И это просто не могло остаться не отвеченным — одной благодарности принятия было мало. Он не может отпустить ее, не дав ей возможности тоже смотреть на что-то такое и вспоминать, что ее ждут живой и невредимой — не только в обязательство связанных судеб перед надетым на палец кольцом, а с надеждой на много-много большее. 

— Немного жалко твоих волос, — проговорил он, шутливо улыбаясь и кончиками пальцев второй руки, плечом подставленной под голову Элланы, поглаживая ее по виску и убирая несколько коротких выбившихся волосков за острое ушко. — Но я буду им очень дорожить, правда. Чтобы тебе новый делать не пришлось. Я хочу любоваться ими на тебе. Мало чего настолько красивого я еще в жизни видел, — бессовестно отвешивая комплименты, Маханон неохотно, напоследок бережно погладив сердцевинку ее ладони, расплел пальцы и приподнялся на локтях, после и вовсе садясь и немного склоняясь к девушке. — Позволишь мне вернуть любезность? Я тоже хочу, чтобы у тебя было что-то, что обязательно приведёт тебя назад ко мне.

Разрешения он, впрочем, спрашивал даже не для галочки — а просто чтобы прояснить свои дальнейшие действия. Легким пассом пальцев сотворив, практически вынув из воздуха острый осколок льда, похожий на лезвие ножа — холодный настолько, что его трудно было удержать в пальцах, он буквально вытягивал тепло из плоти и костей, — Маханон выпутал из своих растрепавшихся за ночь волос широкую прядь слева от пробора и простым движением обрезал ее, оставив лишь часть ссыпаться от виска на лоб. Отбросив осколок, сопровожденный малым развеивающим заклинанием, от которого магический лёд рассыпался искрами, едва простучав по полу комнаты, долиец взглянул на сравнительно короткую — волосы его были и в половину не настолько длинными, как у Элланы, — прядь в своих пальцах и в лукавой задумчивости склонил голову набок, улыбаясь уголками губ и снова потянувшись к шепчущей и посвистывающей сущностями духов Тени.

Таким не раз уже примененным им простым манипуляциям с физической реальностью учили всякого Первого, всякого будущего Хранителя, даже если тому не удавалось в полной мере овладеть путём повеления природой. Даже если ему было не по душе, не по мерке сердца управлять корнями, листьями и ветвями с такой легкостью, с какой делала это Дешанна, оставляя измененные ею растения живыми и едва ли не более сильными, чем они были раньше, но иным образом заставить корни убраться с дороги, древесные стволы отклониться и кусты разойтись перед аравелями было его, Маханона, прямой обязанностью — иначе зачастую жизненно важное быстрое передвижение по зарослям для клана стало бы невозможным. Пусть не искусством, но рабочим мастерством он владел — и потому сейчас его воле не составило труда изменить что-то настолько близкое и податливое, как собственные волосы.

Переплетаясь затейливой узорчатой вязкой, разделившаяся на несколько нитей прядь быстро превратилась в короткую ребристую ленту, плотно легшую на запястье Элланы, когда Маханон подхватил ее руку и приложил своё творение, с улыбкой подглядывая в ее лицо и снова сращивая концы с концами. Заметно было, что браслет этот создан магией, не руками — скрепленный материал лежал в узоре волосок к волоску, сотканный в форму, прямиком заимствованную из воображения, представления долийца о том, как-оно-должно-быть, — но в том и был смысл, в том нашла отражение его суть, суть мага, способного изменять мир и подчинять его, навязывая свои правила. Погладив большим пальцем получившееся украшение, маг улыбнулся шире и подтянул ладонь Элланы к губам, тепло целуя почти самое ее запястье и снова сплетая пальцы, браслет к браслету. Витиеватая рыжая веревочка и широкий, с палец, узорчатый ободок. Ты мой. Ты — моя. И совсем это не глупо, когда веришь.

— Будем вставать? — предложил Маханон, насладившись этими приятными мгновениями. Как бы там ни было, что бы там ни было, а время уходило, подбираясь к скорому полудню. И вчерашняя тоскливая грусть постепенно становилась сегодняшним тонко-ломким, но всё-таки смиряющися спокойствием. Если так надо, значит, так надо. Они справятся, они обязательно переживут всё это. И ни одна секунда до не проходит зря, каждый вдох этих дней будет помниться сокровенным согревающим угольком памяти, когда лошади унесут их в разные стороны. И к этому моменту неизбежности каждому из них нужно быть во всеоружии и полной готовности к грядущим трудностям.

+1

70

[indent] Безумной, похоже, Хано её всё же не счёл. И лежа на его груди, любуясь таким родным лицом и, про себя считая веснушки, которые удавалось различить под валласлин, Эллана ясно читала обожание во взгляде.  Оно было для неё даже ярче солнца, светившего за окном, воровато пробиравшегося в спальню сквозь не плотно задёрнутые шторы, маня вырваться из этой сладкой неги и отправиться гулять, куда угодно, лишь бы насладиться ясным днём.

[indent] — Волосы отрастут. Я бы и все отрезала, если бы было нужно, — улыбнулась она, целуя его грудь в том месте, под которым, ощущала удары сердца. Было странно, тысячу раз странно проводить утро вместе с ним, просыпаться вместе и думать о нём как о муже. Решиться, почувствовать и осознать, что именно так и должно быть, куда проще, чем действительно привыкнуть и перестать считать произошедшее каким-то невиданным, неслыханным чудом, случившемся чуть ли не во сне. Кто бы мог подумать еще два дня назад, что такое возможно. Да даже и шесть лет назад помышлять о подобном было безумством.  — Я бы сделала для тебя много больше, если бы могла и у меня было время.

[indent] На его вопрос, Эллана удивленно кивнула, отстраняясь, давая Хано больше места и, с любопытством наблюдая, как он творит магию. Чудеса, непостижимые ни её умом, ни воображением, давались ему с естественной легкостью, как будто были не сложнее чем дышать или ходить. Наверное, она так же без запинки, не задумываясь натягивала тетиву лука и, прицелившись, пускала стрелу. Что-то в нас, какие-то умения, с течением времени становятся самой сутью, которую уже и не замечаешь, приняв. Как бы сложилась её судьба, если бы, продолжив противиться пути охотника, найдя в себе смелость от него отказаться, Эллана училась ремеслу? Выжила бы она в таком случае без той закалки, которую приобрела обучаясь? Не умея так чётко бить в цель. Даже если бы удалось сбежать от бандитов, её навыков не хватило бы для мести и уж точно не хватило бы для того, чтобы заинтересовать Антиванского ворона. А без Переса и задания, приведшего в Джейдер, не было бы. А значит и встреча с Маханоном не состоялась бы. Была ли другая дорога, которая могла бы привести к нему? Починить то, что, по-видимому, сломалось еще в юности, разбившись о стену, выстроенную взрослением, не пониманием, не умением видеть очевидное. Теперь уже они никогда этого не узнают. У прошлого нет «если бы». Все сложилось так, как сложилось.

  [indent] От появившегося прямо из воздуха осколка льда, казалось, веяло холодом  даже на расстоянии, но он не долго просуществовал и послужив инструментом, небрежно отброшенный на пол, рассыпался искрами. Эллана завороженно наблюдала как быстро под воздействием магии прядь белёсых волос складывается в замысловатый узор, превращаясь в ленточку, которая ложиться на её запястье затейливым ободком — напоминанием, частичкой мужа, к которой теперь всегда можно прикоснуться, что Эллана и делает тут же, проводя по браслету пальцем. Как бы далеко друг от друга не забросила их жизнь, теперь у каждого было что-то, до чего можно дотронуться в минуты тоски и убедиться, что эти дни не приснились. Они действительно были и будут и еще такие. Много таких. Как будто одних колец мало, чтобы верить в эту обещанную светлую будущность.

[indent] — Спасибо, — улыбнулась Эллана, не зная, что ещё можно сказать, как отблагодарить за понимание и чуткость, за само существование его такого родного и любимого. Никаких слов, никаких поцелуев не хватит, чтобы выразить всё происходящее в сердце, никакого времени, чтобы насладиться происходящим.

[indent] — Ну если ты больше ничего не хочешь… — с наигранным капризом, протянула Эллана, вставая и прекрасно понимая, что как не оттягивай, а встать придётся и сборы откладывать до последнего момента вовсе не разумно, и второй день только что и делать — снимать и одевать одежду — не получится, не в этот раз, когда разлука уже дышит в спину.

[indent] Этот день был полон забот и подготовки к скорой разлуке. Как бы Эллане не хотелось не думать о ней и обо всём, что было связанно с их путешествиями, словно соревнующимися друг с другом в дальности и опасности, но ей пришлось смириться с их необходимостью, а значит и поддаться на уговоры провести день в подготовке. Они не стали тратить время на поиски воткнутого в землю в одной из подворотней портового района кинжала, рассудив, что у него давно появился новый хозяин. А покинувшие спальню ближе к полудню Лавелланы и без того были ограничены во времени, учитывая, что торговцы не торчат за прилавками до самой ночи, а кроме необходимости заглянуть в оружейную лавку, они решили зайти и за одеждой, которую все же пришлось подгонять по фигуре. Одно радовало, что во всей этой суете думать о разлуке как таковой было совершенно не возможно, то и дело говоря друг другу приятные глупости, обмениваясь взглядами и прикосновениями, шутя, подначивая, жмурясь на слишком яркое для зимы солнце и не замечая прохожих, поглощенные своим неожиданным счастьем, мгновенья которого хотелось растянуть.

[indent] Домой они вернулись уже в сгущающихся сумерках, продрогшие, не смотря на солнце, светившее весь день. Но оно было обманчиво, обещая весеннее тепло, а на деле холодный зимний ветер пробирал до костей. Согревшись в тёплой ванной и переодевшись в домашнюю одежду, которой и Эллане удалось обзавестись, осуществив вчерашнюю мысль о красивом платье, простого кроя из льняной ткани, бледно голубого цвета, с широким квадратным вырезом и шнуровкой на спине, которую попросила затянуть Маханона, хотя прекрасно могла справиться сама. Эллана не стала заплетать волосы, лишь скрепив часть из них заколкой, чтобы пряди не лезли в лицо и покрутилась перед мужем, убеждаясь в том, что и такой ему нравится тоже.

Отредактировано Ellana Lavellan (2018-09-24 12:27:30)

+1

71

совместно
Она не просто нравилась. Маханон, тщательно и не без былой сноровки — о причинах которой он сейчас, впрочем, даже и не вспомнил, — затянув шнуровку на платье, отметил это поцелуем над лопаткой и отступил на шаг, любуясь Элланой с самой что ни на есть довольной улыбкой на лице. В платье она смотрелась поистине сказочно — хотя, кажется, он даже начал привыкать видеть ее в рубашке и штанах, да и вообще был склонен не замечать, что там на ней одето. Кто бы мог сравнить её сейчас с той девушкой, что буквально две ночи назад сидела на кровати в гостевой комнате и рассуждала только о том, как бы ей скорее вернуться к человеку, безнадежностью пленившему и жизнь её, и мысли? Или той, что стояла рядом с ним под дождём в грязи портовых закоулков, держа ладонь на кинжале, а саму себя — на волоске от того, чтобы убить? Ничего сейчас не напоминало о тех девушках в ней, такой ответно улыбающейся ему, дающей поймать себя за руки и снова поцеловать, бережно сжимая тонкие пальцы в своих и гадая только, как сердце не выпрыгнет через рот, когда от наслаждения и восторженной неги его буквально распирает изнутри, едва оставляя в силах сдержать эти чувства, но не скрыть, счастливым идиотом глядя на Эллану из-под надломленных бровей и только проговаривая негромко — глаза в глаза, из души в душу:

— Ты такая красивая.

В то, что его Эллана, та Эллана, та самая Эллана может вот так стоять рядом с ним, носить на пальце его кольцо, а на запястье браслет, было отдельным удовольствием каждый осознанный момент верить заново, вдыхать её запах, видеть ее цвет, ощущать её живое, дышащее тепло. Иногда из-за этого даже что-то такое простое, как сойти с места и спуститься в столовую, где для них — теперь уже только для двоих, — уже накрыли ужин, превращалось в настоящее испытание. И всё откладывалось, откладывалось, пока кому-нибудь все-таки не хватало воли вздохнуть и шепнуть "пойдём", отстраняясь от этой радости бесконечных поцелуев и касаний. Казалось, они и правда пытаются наверстать всё, что по собственной глупости упустили за прошедшие десять с лишним лет. Вот так липнуть друг к другу пристало бы подросткам, только познающим это чудо любовного слияния и взаимности, но — в бездну условности, хоть бы и подростки, да кто угодно, как угодно, главное, что вместе.

Внешний мир постучался в этот кокон улыбок, взглядов, смешков и дразнящих слов позднее, под самый конец ужина, когда в столовую прошмыгнул Торак, передавший хозяину письмо от некоего стражника Миклая — обычный листок желтоватой бумаги, меньше книжного, еще и сложенный в треугольник. Отослав мальчишку подождать за дверью, Маханон развернул послание — хотя по усмешке, с которой он брал его в руки, можно было понять, что он уже знает о содержании. Пробежавшись глазами по скудной паре строк, смысл из которых, конечно же, надо было вытряхивать в обход написанных самых обычных слов, Лавеллан поднял глаза на Эллану, чуть помедлив, прежде чем сказать осторожно:

— Это от Адамаса. Он спрашивает, может ли поговорить с... нами. Со мной и с тобой.

Эллана с интересом надблюдала за тем, как Маханон читает письмо. Она даже не пыталась угадать от кого оно может быть, хотя ревнивая мысль "а вдруг от неё?" кольнула в бок, но тут же была отвергнута, кольцом напоминавшим, что эта женщина больше никто. Но промедление с которым, Хано заговорил, заставило её нахмуриться — а вдруг она слишком рано отогнала ту мысль?

— А, Адамас... — с ноткой облегчения, выдохнула Эллана и лишь через мгновение удивилась. — Откуда он знает, что я здесь, а не уехала сразу как очнулась?

— Ты же не думаешь, что в городе нас никто не заметил? — улыбнулся Маханон, отчасти успокоенный таким почти равнодушным откликом девушки, вряд ли готовой вспомнить об Адамасе добрым словом после всего, что было сказано и сделано. — Глаза и уши порта там повсюду, и в Джейдере моя персона известна многим если не в лицо, то на слух. Трудно быть незаметным и никем не найденным, когда ты долийский эльф, живущий подобно знати и вхожий во двор леди Серил под авторитетом Инквизиции... сколько бы его сейчас ни осталось, — поясняя с саркастичной насмешкой об этой неизбежности быть ославленным шепотками удивленных слуг, он сложил письмо обратно, задумчиво разглядывая листок. — Ты согласна встретиться? Я могу пригласить его?

Эллана и думать забыла, что за ними могут следить, что их перемещения могут быть кому-то интересны. В ней никто долийскую эльфийку не признавал и, может быть, поэтому она не привлекала столько внимания, или еще потому, что привыкла держаться незаметно, в тени. Но Хано влез в шемленский мир по самую макушку и с этим тоже предстояло как-то смириться. Ей казалось, что за сарказмом, с которым он говорил, скрывалась и нотка гордости: «другие не смогли, а я смог». Была ли в этом заслуга только лишь инквизиции? Или той аристократки тоже? Как теперь изменится эта его вхожесть в знатные дворы? Как отразится?
Волей не волей задумаешься о собственной готовности стать частью этого лицемерия. Нужно ли ей будет встречаться со всеми этими людьми?

Но сейчас вопрос был не в этом.

— Да, конечно, — спокойно согласилась Эллана. Адамас хоть и вызывал у нее противоречивые чувства, но ненависти к нему она не испытывала. Конечно, гадостей ей вор наговорил прилично. Но и она не чай собиралась с ним пить, а убить. Так что, можно считать они квиты. К тому же, зачем в этом разговоре нужно её присутствие, вызывало любопытство. — Надеюсь, он не решил сдаться. Мне как-то не хочется убивать того, кто стал причиной нашей встречи. — пожав плечами, улыбнулась Эллана. — Когда он придёт?

— Появится, когда увидит, что можно. Подождешь здесь? — спросил Маханон, поднимаясь из-за стола. — Или выйдешь со мной? — поймав руку Элланы, он поцеловал костяшки её пальцев, улыбнувшись поверх этого жеста и совершенно не желая держать при себе эти секундные порывы ласки.

— Я пойду с тобой, — спокойно ответила Эллана, хотя спокойствия того в ней не было ни грамма. Почему нельзя встретиться здесь? Зачем куда-то выходить из безопасности, которую дарили стены дома? На улице достаточно одной меткой стрелы... Но думать об этом не хотелось, хотя доверие, с которым Маханон относился к Адамасу и вызывало вопросы, ей оставалось положиться на него и идти рядом, рука в руке, вместо того чтобы бороться с собственными страхами, оставшись с ними наедине в столовой. Как же она расстанется с Хано завтра или послезавтра на неведомо какой срок, тогда как сейчас не может выпустить одного во двор?

Когда Эллана выбрала, маг подозвал Торака и велел ему зажечь фонарь на заднем дворе. Накинув куртку с меховым подбоем — ту самую, с посеребренной эмблемой Инквизиции на плече, в какой он ездил с Элланой в город, — на кухне он налил с собой во флягу вина. Вряд ли ждать придётся долго, Адамас наверняка где-то поблизости, но стоять снаружи на разыгравшемся к ночи холодном ветру всё равно было не самым приятным занятием.

В укрытых ночной темнотой полях было тихо, шумел только ветер в траве. Слышалось, как в конюшне пофыркивали и переступали с ноги на ногу лошади и разок протяжно отозвался олень, где-то далеко — с другой стороны поместья, — по каменной мостовой пророкотал колесами экипаж. Лениво буркнула на звук собака на соседнем участке, едва ли высунув морду из конуры. Фонарь на смазанной петле бесшумно покачивался, и рыжее пятно его света колебалось, играя тенью от калитки. По черному небу текли встрепанными бурунами облака тревожных туч, предвещавших очередные дожди. Не ахти какое дело, зима на побережье так близко к Морозным горам. Пара глотков вина и впрямь были весьма кстати.

Пока Маханон бегал за вином, Эллана переобулась и накинула куртку поверх платья, решив, что так они точно долго не простоят на улице. Ей очень не хотелось повторения того ужасного разговора в подворотне, как будто уют и тепло камина в гостиной сам по себе убережет их от неприятных тем. И то, что приходилось выходить к вору безоружной, Эллане не нравилось тоже. «А что если?..» — само крутилось в мыслях, не знающей ни о целях этой встречи, ни о мотивах, эльфийки. Но вопросов она не задавала. «Доверяй» — только и повторяла себе.

— Почему он не мог просто постучать в дверь и зайти как все нормальные люди? — спросила Эллана, чувствуя себя мишенью в свете фонаря и прижимаясь к мужу, и одновременно пытаясь высмотреть хоть что-нибудь в окружающей дом темноте. Силуэт человека, чернее ночи, плотнее. Или хотя бы неловкое шевеление, которое могло бы выдать гостя. И если бы не это напряжение, ей бы понравилось так стоять и слушать шелест травы, дышать сырым зимним воздухом, холодящим щеки и руки, любоваться редкими, не спрятанными, бегущими по небу тучами, звездами. Обниматься, целоваться, пить вино и болтать о каких-нибудь глупостях. Например, узнать имя большей луны, или назвать её самим, сочинить и про небесные светила какую-нибудь историю, а потом, вволю надышавшись, уйти греться в спальню, к камину.

— Потому что попасть в этот дом не так просто, как может показаться, — улыбнулся совершенно спокойный Маханон, одной рукой крепко прижимая к себе Эллану. — Из магии здесь не только круги элементов. А из охраны — не только уличная стража, — маг подмигнул жене, поглаживая ее по боку в призыве расслабиться и всё-таки довериться тому, как он живёт. Тому, что в этой жизни ей больше не надо рассчитывать только и исключительно на себя одну. Ни брошенный камень, ни стрела, ни чужой, не представленный магическому плетению эльф не смогли бы преодолеть грань забора.

Но для вопросов времени быстро не осталось.

— Ну что, я могу поздравить? — тень в плаще, отделившись от черноты у самой калитки, выступила в круг света, сбрасывая капюшон. Лавеллан сдержанно вздрогнул, на мгновение прикрыл глаза и тут же снова воззрился на Адамаса не без доли осуждения. Вор ухмылялся, кучерявые рыжие лохмы его были распущены, но прятались под плащом.

— Можешь, — магу понадобилась секунда, чтобы с деланной меланхоличностью отозваться, снова прикладываясь к фляжке. — И позволь представить тебе еще раз: Эллана Лавеллан, — он жестом ладони указал на стоящую рядом девушку, — охотница моего клана — и моя жена.

Если воздухом действительно можно было подавиться, то, судя по звуку, именно это сейчас и произошло с Адамасом, несколько секунд с перекошенным лицом просто ничего не произносившим. Походу, поздравлять он собирался явно не с этим.

— ...чё? — не сразу сумел он выдавить, переводя взгляд с эльфа на эльфийку. Лавеллан, ты в своём уме?.. так и читалось по его возмущенно выгнувшимся дугой бровям явно невысокое мнение об умственных способностях мага, который... простите, можно ещё раз — что он сделал с убийцей, пришедшей в Джейдер по его, Адамаса, голову?..

Явление Адамаса не стало неожиданностью, хотя Эллана и смотрела в другую сторону. "Ну наконец-то" — подумала она, поворачиваясь к вору лицом, лишь вздергивая бровь, не понимая что стоит за его фразой и гадкой, на её взгляд, ухмылкой — очередное издевательство? Но Маханон, кажется, был спокоен, если не сказать расслаблен и на всякий случай, Эллана отобрала у мужа фляжку. Из них двоих — оружие было только у него, а как он с ним управляется подвыпивший, ей еще не довелось проверить. Вдруг уронит глыбу льда себе на ногу вместо головы врага? Но от его слов даже у нее дыханье сперло. Невольно задумаешься — где он был с этой вот прямотой, когда дело касалось чувств? Но реакция Адамаса того стоила. Эллана не удержалась и хихикнула над этим его «чё?», прижавшись лбом к плечу мужа. Ох, ну и начало разговора.

— Так вышло, — подала голос она, предоставляя мужчинам объясняться самим, пока хотя бы не прояснится тема этого разговора.

— Аке-кхем, — наконец совладал с лицом и речью Адамас, прокашлявшись в кулак и обратив взгляд к Маханону. — Знаешь, я конечно возлагал надежды на то, что ты с ней разберешься, но... не обязательно же было идти на такие жертвы, — чуточку слишком театрально выкатил глаза, жестом подчеркивая сказанное.

Лавеллан только рассмеялся в ответ, добродушно прищурившись.

— О, не переживай, ни один эльф в процессе не пострадал. Все, наоборот, получили исключительное удовольствие, — проговорил он как будто бы даже ни на что не намекая, отпирая калитку перед вором. — Так ты заходишь?

— Минуточку, только челюсть оброненную поищу, — буркнул остроухий, не задерживаясь, впрочем, снаружи и следуя приглашению. Взгляд, который он ненадолго задержал на Эллане, отдавал настороженностью — словно Адамас всё ещё не верил до конца в то, что Лавеллан действительно справился с ситуацией, и они могут просто поговорить без попыток поддеть друг друга кинжалами. Но то, что девушка стояла рядом с магом в — ну надо же, — платье, длинная юбка которого торчала из-под куртки, несколько сглаживало степень его опасений. Чтобы собачка Переса да в женских тряпках, еще и волосами распущенными? Нонсенс. А значит, кое-кому тут всё-таки удалось разрубить десяток-другой цепей.

Только вот для него судьба не припасла никакой волшебной принцессы, способной одним поцелуем сделать то же самое, вынуть застрявшую в груди занозу, исправить изъян, который даёт о себе знать, только отвернись. Придётся спасать себя самостоятельно.

— Найдешь — обязательно похвастайся, — не удержался от комментария Маханон, задвигая створ калитки за прошедшим мимо Адамасом. — Никогда не видел эльфа с двумя челюстями. Просто любопытно, куда ты её крепишь.

— Ты себе даже представить не можешь, — осклабился рыжий, следом за хозяевами проходя в дом.

Времени было уже за десятый час вечера, дом был тих и пуст, слуги не попадались на глаза — что, впрочем, ничуть не помешало Лавеллану самому взять бутылку вина и бокалы на троих. Адамас с видом абсолютного спокойствия повесил плащ на спинку стула и уселся напротив новоиспеченной супружеской пары, положив руки на стол.

— Так, собственно, раз уж мы теперь тут все в достаточной самосознательности, чтобы отвечать за себя, — ехидно завёл он беседу, кольнув взглядом Эллану и не обратив внимания на предостерегающе дернувшиеся брови Маханона. — Я хотел бы задать главный вопрос. Что ты собираешься делать теперь, Эллана? — вор прямо взглянул на девушку, посерьезнев и прогнав дурашливость интонаций. — Я имею ввиду — ну, вы двое, конечно, интересно сошлись, но факты есть факты. Что ты решила насчёт Мигеля?..

+1

72

совместно

Пока мужчины тренировались в остроумии, Эллана искала баланс между привычной холодностью в общении с посторонними и радушием хозяйки, к роли которой она еще, мягко говоря, не привыкла. В конечном счете, она решила сохранять нейтралитет и не демонстрировать ни того, ни другого, держась спокойно и непринуждённо, не смотря на колкости и едкие взгляды вора.

— Ты имеешь ввиду, буду ли я и дальше преследовать тебя по его указке? — уточнила Эллана, рассматривая ночного гостя и как-то и не надеясь, что он может интересоваться о её судьбе. Зачем ему? Их знакомство не назвать приятным, поэтому в вопросах Адамаса она видела лишь шкурный интерес. — Нет, не буду.

Можно подумать, что Эллана могла ответить как-то иначе, когда рядом с ней сидит Маханон. Где гарантии, что все это не игра, затеянная хладнокровной убийцей, в жилах которой не осталось ничего святого? И хотя, сейчас в ней было куда больше от той Элль, что знал Хано, даже она сама, волей не волей, опасалась Эллы — воспитанницы антиванского ворона, впрочем на неё и надеялась. Хладнокровие, присущее убийце, пришлось бы ей как нельзя кстати, при встрече с бывшим хозяином.

— Не-ет, — протянул Адамас, поводя головой из стороны в сторону. — В этом вопросе, так уж сложилось, я доверяю одному нашему шкурно заинтересованному другу здесь, — вор с церемониальной важностью указал ладонью на Маханона. —  Тебя я спрашиваю о другом. Что ты будешь делать с Мигелем в своей жизни?

"И не говори мне, что его там больше нет, в жизни не поверю — и в смерти тоже," — читалось по его внимательно-заинтересованному, пытливому взгляду, который, несмотря на совершенно не шуточную для вора тему, всё равно хранил в себе толику насмешливости его весьма специфического, как складывалось впечатление, отношения к жизни.

Эллана удивленно подняла бровь, искренне не понимая, какое Адамасу дело до её жизни и Пересу в ней. Вот уж перед кем она не собиралась отчитываться, какими бы деловыми партнерами с мужем он не был, о своих планах или их отсутствии.

— Могу я узнать, а какое тебе дело? — совершенно спокойно спросила она, никак не реагируя на насмешливый взгляд, хотя и не видела ничего над чем можно было бы посмеяться в этой нелепой ситуации. Неожиданно Эллана припомнила, что и Адамаса воспитывал Мигель —неужели вор обеспокоен о судьбе учителя? И сейчас начнется: «только не убивай его, Эллана, он нужен мне живым, дорог, любим» и ей что придется и на это согласиться? Как будто мало было вернуться без головы, за которой её послали!

Адамас коротко закатил глаза, словно бы раздраженный её недогадливостью и необходимостью всё проговаривать словами.

— Прямое, — процедил он и повёл ладонями в воздухе, не удержавшись от едкого скепсиса. — Вдруг ты решила сделать и его тоже частью вашей большой дружной семьи, а тут я такой интересный с планами наконец прикончить этого ублюдка и жить спокойно? Честное слово, мне бы не хотелось бы драться за это с… — он прикусил на языке какое-то так и оставшееся неназванным слово, вместо этого ткнув пальцем в сторону Маханона, — …его женой.

Маханон, от слов Адамаса уже успевший со вздохом приложить руку к лицу, сдавленно хрюкнул смехом, оценив прозорливость вора. «Благоразумное решение», тихо проговорил он себе под нос, немного склонившись в сторону Элланы. Адамаса явно несло на порядок сильнее обычного, но Лавеллан, несколько шире глядя на ситуацию, не спешил его прерывать. Адамас был нужен ему не только как артефактолог. Если он сможет взять на себя хотя бы часть забот о Пересе, это уже будет — хотелось верить, — определенным подспорьем Эллане. Да даже если он хотя бы советом, зная Переса, по-видимости, давно и куда более цинично, поддержит, магу уже будет немного спокойнее уезжать.

— Ну, конечно, он будет добрым дедушкой для наших детей, — фыркнула Эллана на глупости, которые нёс вор. Как будто она не в своем уме и может желать такое. Хотя Лавеллан и не чувствовала к Пересу ненависти, но и особой любви не питала. Благодарность, смешанную с... А вот с чем, она, пожалуй, и сама не знала. Вряд ли методы обучения, использованные вороном, находили в её сердце признание и одобрение, но нельзя было отрицать их результативность. Правда убивать учителя вот так сразу, коварным хладнокровным планом, Эллана не планировала. Нет, она не отрицала, что сделает это, если будет необходимо, но уповала на здравомыслие старика — преданная ученица, вылетевшая из-под крыла в вольную жизнь, может принести больше пользы, чем её хладный трупик. Но выбор между собственной жизнью и Пересом был очевиден: надо будет— убьёт и рука не дрогнет, так же как не дрожала, убивая всех тех людей, что он приказывал. — Ты говорил, что рука не поднялась убить кого-то. Думаешь сможешь убить Мигеля? — немного удивленно спросила Эллана, поглядывая то на Хано, то на гостя. Как-то совестно было обсуждать чьё-то убийство в присутствии мужа, словно эта часть её жизни могла отпугнуть его, заставить пожалеть обо всем произошедшем, хотя он прекрасно был о ней осведомлён. — Или ты хочешь, чтобы это сделала я?

— Ну, знаешь, кто я такой, чтобы чего-то от тебя хотеть и загадывать, — пожал плечами Адамас. — Но если вдруг ты и правда собираешься, то это было чр-резвычайно удачное стечение обстоятельств, — он театрально ударил кулаком по центру своей ладони и вздохнул, опуская взгляд и признаваясь. — Потому что да, ты права. Я не умею убивать. Не смогу покончить с его блядским существованием, отравляющим мне всю жизнь, — вор раздраженно оскалился, сцепляя зубы.

— В моем доме ты можешь выбирать слова и получше, — отозвался Маханон. — Я уверен, это не за пределами твоих способностей.

— О, прошу меня извинить, — тоном «ну если вы так хотите» ответил Адамас, прикладывая ладонь к груди. Демонстративность его могла слепить глаза, но, понаблюдав, трудно было не заметить, насколько вор нервничает, становясь от этого в разы более ершистым, чем обычно. — Это всё эмоции, — свалил он вину, словно посвящая собеседников в свою самую сокровенную тайну.

— Так, Эллана, смысл в чём, — вернулся он к разговору, сомкнув кончики пальцев перед собой. — Раз уж мы с тобой вдвоём имеем к Пересу той или иной степени счёты, я сейчас думаю вот что: я помогу тебе, ты поможешь мне, и мы оба будем вольны и свободны как ветер, — Адамас взмахнул разведенными ладонями, схематично изобразив птичьи крылышки. — Если только вы внезапно не собрались в какое-нибудь свадебное путешествие, — осекся он с подозрением, переводя взгляд с одного Лавеллана на другую. Когда они всё это успели вообще? Странные. Долийцы, что и говорить.

Сказать, что Эллана была в замешательстве ничего не сказать. Всплеск эмоций, которым порадовал Адамас заставлял задуматься. Она внимательно смотрела на него, изучая и гадая — кто же там спрятан под маской напускного ехидства? Или, возможно, сарказм уже давно въелся к нему под кожу? Стал неотъемлемой частью жизни? Почему-то вспомнился тот момент в лесу, когда угодивший в капкан лисёнок щерился на неё, пытался укусить, тогда как самому была жизненно необходима помощь. И вор сейчас мало чем отличался от того малыша.

Время шло, а Эллана так ничего и не говорила, размышляя над заманчивым предложением, которое, по сути, значило бы хладнокровное предательство. Но ведь и её Перес мучал, истязал, морил голодом, сёк до потери сознания. Он не был добрым наставником, хотя и вытащил из безумной мстительной гонки. Может это и не предательство вовсе? А око за око, зуб за зуб. Может быть она уже давно расплатилась с ним за все полученные знания? Может быть Мигель заслужил смерти даже больше, чем все сидящие в этой комнате вместе взятые? Но он верил ей. А Эллана не только подвела, но и вернулась, чтобы убить. Истинная воспитанница своего учителя. Не замечая, постукивая пальцами по столешнице, взвешивая жажду свободы, желание сдержать данное Маханону обещание, с всего лишь одним, вполне заслуженным убийством. Убить учителя. Словно экзамен на звание Ворона. Но Элль не хотела его сдавать! Она вообще не хотела быть связанной с этим! И лишь так можно было оборвать эту связь навсегда. Мертвый не побеспокоит, неожиданной просьбой, прилетевшем не весть откуда приказом. Только так, Мигель навсегда останется в прошлом. Еще один раз. Последний. Завершить то, что было начато когда-то давно. Замкнуть еще один круг судьбы, чтобы больше никто не был властен ей управлять.

— Ладно. Давай сделаем это. Вместе, — наконец-то, сказала Элла, не привычным, теперь уже, холодным голосом. Одно убийство и вместе с ним можно будет похоронить и её.

Отредактировано Ellana Lavellan (2018-09-27 07:59:35)

+1

73

совместно
Долиец только невесело усмехнулся и покачал головой из стороны в сторону, когда Адамас спросил про свадебное путешествие. Да уж... в путешествие-то собрались, да только для свадебного оно будет подозрительно порознь. Вор слегка двинул бровью на эту усмешку, но о подробностях планов допытываться не стал. Он был относительно в курсе того, что после переговоров с ним Лавеллан собирался куда-то срочно уезжать, и, похоже, сделал вполне соответствующий ситуации вывод о дальнейших планах мага Инквизиции. Впрочем, его помощь и "крыша", как оказалось, были не настолько уж и нужны вот прямо сейчас — хотя потом, после всего, Адамас определенно был бы рад подходящему месту работы... если оно и впрямь оплачивается из казны Церкви настолько хорошо, как слухи о том ходят.

Маханон не вмешивался, позволяя Эллане самой подумать и решить, что она ответит... коллеге по несчастью? Можно ли так их назвать, раз оба прошли школу у одного... наставника? Тьфу, слово-то какое. Сколько ни думай о важности роли, которую сыграл Перес в судьбе Элланы, повернув колеса фортуны так, что их дороги так негаданно и дивно пересеклись, но заочная ненависть перекрывала всё возможное признание. Всё равно, что благодарить шемленских тварей-наемников за то, что не убили девушек, а "всего лишь" насиловали и истязали. Не иначе, как ради их же блага, да? В качестве платы за проживание? Перес был ничем не лучше. И за то, через что он провёл Эллану, за то, какие шрамы оставило на ней его "обучение", как он научил ее думать и как изменил её мир, в глазах Маханона он заслуживал только одного — смерти. Легкой, может быть, и быстрой, но смерти и только её — точки в истории.

Мучить его ради мести не было ни смысла, ни удовольствия. Но и жить, даже вместе быть счастливыми в мире, где этот шемлен еще дышит, о чем-то думает и что угодно может предпринять, не представлялось возможным. Ох, если бы только Эллана согласна была подождать эти — сколько, полтора, два месяца?.. Пока он не вернется, пока не доберется до Антивы. Насколько проще всё было бы, если бы он смог быть там, рядом с ней, прикрывать собой и своей магией, держать за руку... как держал сейчас, накрыв ладонью беспокойно постукивающие по столешнице пальцы Элланы и мягко сжав. Взглянул в глаза — "Я здесь", — и постарался улыбнуться. Проклятье... Да, они уже все обсудили, все решили, он решил, что верит в неё, верит в то, что и без его неусыпного надзора она справится... Как справится и он со своей задачей. Как и она сейчас может точно так же бояться за него. Маханон медленно перевёл дыхание, стараясь не нарушить повисшей минутной тишины.

— Славненько, — потёр ладони Адамас, словно торгаш, только что заключивший отличную сделку. — Тогда, как соберешься, я буду ждать в "Чёрствой корке". Ещё, скажем... неделю, да? Пойдёт? А то, знаешь, боюсь энтузиазм растерять, — саркастично пошутил вор.

«Неделя», — про себя хмыкнула Эллана, и от слова этого, произнесённого лишь в мыслях веяло горечью. Если бы хотя бы неделя. Сейчас она казалась бесконечной прорвой времени, по сравнению с оставшимися днями. Разлука была так близко, казалась не честной и пугающей. Разве можно поманить голодающего пищей и тут же её отобрать? Разве это не жестоко? Хотя бы неделя. Но будь у неё она, Эллана просила бы две, и так до бесконечности, потому, что любого отведенного времени всегда будет казаться непростительно мало. Тому кто ничего не хотел, должно быть стыдно просить большего, чем уже получил. Но иногда, стоит лишь попробовать, чтобы войти во вкус и начать желать не просто большего, но всего. И страдать от невозможности получить желаемое. Переплести свои пальцы с его и никогда не отпускать эту протянутую в жесте поддержки руку — он всё понимает, всё знает, ему так же горько, но в стороны их разрывают не собственные стремления, а лишь необходимость сделать то, что сделать нужно. 

— Я найду тебя через два дня. Может быть, если… — «если повезёт», хотела сказать она, но прикусила язык, не Адамасово это дело — знать, как тяжело прощаться с тем, что было найдено. — Может быть три. 

Вор чуть помедлил, словно оценивая сказанное — но, похоже, подобная неожиданная прыткость молодой "жены" вполне вписывалась в его планы, и он кивнул.

— Чем скорее, тем лучше. Лавеллан, что до нашего уговора... угх, — рыжего догнало запоздалое осознание, что, вообще-то, оба сидящих напротив эльфа — Лавелланы, и он, хоть и обращался напрямую к Маханону, коротко скривился, покосившись на Эллану, но отмахнулся от неловкого этого момента и продолжил. — Ты, в общем, и без меня понимаешь, в первую очередь первое, шансы лови за хвост и всё такое. Но могу обещать, если моя голова останется со мной после всей этой херни, я дотащу все свои знания до этой твоей Инквизиции. За назначенную цену, — Адамас цинично рассмеялся, откидываясь на спинку стула и отпивая из бокала вина.

Дальнейшие слова вора её мало касались, хотя на фамилию Эллана естественно вскинула взгляд,  подмечая скривившуюся мину. «Занятное, надо думать, выйдет партнерство», — хмыкнула она про себя, впрочем удержавшись от комментария. Работать с кем-то в паре, разве что только с самим Пересом, ей не часто выпадало. Особенно по такому серьезному поводу. И степень доверия меж ними вызывала не мало вопросов. Но, вдвоем шансов больше. Даже если Адамас сам и не сможет вонзить нож, то хоть внимание отвлечет, а уж по степени хитрости, он во много раз превосходит Эллану. Если не передумает, конечно, и не решит заслужить былое расположение наставника за счет неё. «Мигель, привет! Давно не виделись. Я тут тебе предательницу привел. Знаешь, она замуж вышла и решила что ты помеха. Вот с кинжалом над твоей постелью поймал. Правда я молодец?», — неожиданно представилось ей и она как-то не весело улыбнулась собственным мыслям.

Маханон только вздохнул и покачал головой. Сказать по правде, он и сейчас бы не отказался утащить хвалёного знатока в кабинет и допросить на предмет нескольких интересных магических дизайнов, но... в первую очередь первое, не так ли? Переведя взгляд на Эллану, маг мягко улыбнулся, любуясь её красотой в чуть расплывчатом свете не такого уж большого количества свечей в настенных канделябрах.

— Ловлю на слове, — произнёс Лавеллан, заставив себя всё-таки отвести взгляд на Адамаса. От внимания вора не укрылось мечтательное выражение лица долийца, и остролицый рыжий эльф с беззлобной ехидцей осклабился из-за края бокала. Амурные повороты в жизни условного нанимателя и перспективной напарницы его, очевидно, только забавляли. Самому ему такого рода связи казались бессмыслицей и безумием чистой воды.

Когда допивший вино Адамас с непринужденной грацией подхватил со спинки стула свой плащ и собрался уходить — дескать, не смея больше отвлекать их друг от друга, — маг встал, чтобы проводить до двери во двор и подождать, пока гость выйдет за калитку. С ухмылочкой помахав из-под фонаря, вор растворился в темноте, и долиец со вздохом потянулся к Тени, издалека легким касанием силы гася хрупкий свечной фитилёк. Дворик погрузился во мрак — только свет из здания падал на крыльцо, но когда дверь закрылась, исчез и он.

— Пойдём наверх? — негромко обратился Маханон к Эллане, улыбнувшись ей. После ухода гостя тишина стала какой-то особенно пустой и ломкой — он взбаламутил, нарушил покой своими словами, поднятой темой, от которой на лопатки холодно дыхнуло тяжёлыми перспективами грядущих дней, время до которых неотвратимо убегало тонкой струйкой золотистого песка в нижнюю чашу клепсидры. Хотелось столько еще сказать ей, чтобы была осторожна, чтобы думала, чтобы не верила сходу... но она всё это и так знает. Знает, она совсем уже не маленькая девочка. Еще в клане она со многим могла справиться лучше, чем он сам — даром что магия позволяет все эти фокусы с летающими тарелками и горящими огоньками. Теперь, после всего, они тем более стоят друг друга. И как бы ему не хотелось оградить Эллану от всего, заслонить от тягот и подлых ударов, от любой боли и холода укрыть в своих объятиях, весь вес реальности на себя принять, только бы ничто не посмело тронуть и побеспокоить Её, он обязан признать, что не всемогущ. А она не беззащитна и без него. Обняв жену за талию и усмешкой кося на неё взглядом — изучая заново сквозь призму этого понимания, плохо приживающегося и оттого старательно удерживаемого разумом, Маханон повлёк её за собой подняться по ступенькам. В Бездну всё и всех, закрыться в комнате, пить вино у огня и наслаждаться друг другом — даже просто держась за руки. И ничего не думая о том, как скоро и неизбежно вся эта сказка закончится...

+1

74

совместно

[indent] Адамас не стал долго засиживаться в гостях, навязывая своё общество там, где оно и во все было не нужно. Эллана кивнула вору на прощание и, стоило мужчинам выйти из комнаты, подошла к окну просто чтобы занять себя хоть чем-то в повисшем гнетущей тишиной одиночестве. Она придержала рукой тяжелую штору, наблюдая как на ветру качается фонарь над калиткой, как гость, махнув на прощание рукой, растворяется в темноте, как гаснет свет. Старательно оберегаемая от гнетущих мыслей лёгкость дня улетучилась, спугнутая размышлениями о грядущем. Но может это и хорошо подумать об этом сейчас? Задать необходимые вопросы: когда они встретятся вновь? Где произойдет эта встреча? Имеет ли ей смысл возвращаться в Джейдер после того как… А если за ней будет погоня? Как дать ему знать, что жива? Хотя бы где искать её рассказать, если вдруг что-то пошло не так. И лучше сделать это не в последний момент, не при расставании. Договориться обо всем сегодня, раз уж эта тема всплыла и не тратить больше драгоценное время на переживания.

[indent] Эллана обернулась на шаги мужа, улыбнулась, идя на встречу и прижимаясь к нему, прохладному, пахнувшему свежестью ночи, давно опустившейся на поля за окном. А может и ну их эти вопросы? Еще успеется? Потом, сквозь боль расставания и суматоху отъезда, договориться о чем-то промежду прочим, на бегу, надеясь до последнего, что время еще есть. Она хмыкнула сама себе в этом стремлении отложить неприятное на когда-нибудь, вместо того, чтобы прояснить сейчас, позволяя увлечь себя в спальню, наблюдая с усмешкой как за ними, словно преследуя, плывет по воздуху бутылка вина. И лишь когда дверь в этот их маленький уютный мир, принадлежащей только двоим, закрылась, решилась все же заговорить.

[indent] — Я думаю, что раз мы уже начали думать о разлуке, — поворачиваясь к мужу, беря обе его ладони в свои, не в силах не улыбнуться хотя бы на миг новой особой улыбкой, предназначенной лишь для него, но смотря между тем так серьёзно. — Нам нужно договориться как и когда мы встретимся вновь.

[indent] Сам коснуться темы не решившись, инициативу Элланы Маханон встретил понимающей улыбкой, приподнявшей угол рта.

[indent] — Из Джейдера мы с Инквизитором отправляемся с дипмиссией в Орзаммар, но там не останемся, нас ждёт Пик Солдата. По такой погоде это дней десять в дороге, — заговорил он, за руку уводя Эллану за собой, сесть на край кровати — просто потому, что кресла у огня стояли всё-таки далековато. Оплетенная бутылка вина, которая несла сама себя следом за ними, следуя воле мага, с негромким стуком опустилась на прикроватную тумбу рядом с бокалами.

[indent] — После Пика Максвелл намеревался отправиться в Антива-сити, к бывшему дипломату Инквизиции. Я не знаю, как много времени займут разговоры со Стражами и застанем ли мы на месте их Командора, но, в любом случае, к середине Дракониса мы планировали быть на другом берегу. Не исключено, что вместо Антивы, Тревельян решит сначала отправиться в Старкхевен, или что нам придется искать Стражей на их другой базе возле Ансбурга… Но я придумаю что-нибудь, чтобы на время оставить его и найти тебя. Дипломатические разговоры обычно затягиваются надолго, у меня будет несколько дней. Может, неделя. Где ты думаешь быть к этому времени? И где собираешься искать этого Переса?..

[indent] — Середина Дракониса…  — задумчиво повторила Эллана, прикидывая что-то в уме. — Ближайший путь до имения Переса в Вейрсе это на корабле до Каберленда и дальше сушей. Должны добраться дней за двенадцать, ну если очень не повезёт, то за пятнадцать. Плюс осмотреться и выждать момента. Я думаю, лучше если это будет конец недели, когда рабочие получают жалование и отдыхают, охрана тогда больше внимания тратит на них, нежели на особняк. Думаю дней за двадцать мы должны управиться со всем этим, — посчитала она и крепче сжав, ладонь Хано добавила. — В идеале. Но если что-то пойдёт не так... — отметая любую возможность этого, но все же не имея права не подумать и перебевая саму себя, обещая. — Я оставлю тебе весточку. В Риалто, на юго-восточной окраине  живёт двоюродная сестра мужа Бекки, кухарки, которая помогла мне сбежать. Я помогала этой семье пару раз с небольшими неприятностями. И там оставлю для тебя сообщение, где меня искать или буду ждать сама. Женщину зовут Флоренца. А мужа её Аугустином. У них небольшая ферма, ты сразу найдёшь их дом. За ними уже только пастбища, виноградники и дорога к старой церкви, которой уже почти никто не пользуется, потому что в городе много новых. Сейчас в ней сиротский приют.

[indent] — Флоренца и Аугустин на юго-восточной окраине, — повторил Маханон с кивком, показывая, что запомнил. — Я найду их. И тебя, — он коснулся кончиками пальцев ее щеки, с улыбкой проводя вниз неторопливым, нежным касанием. — Постарайся к тому времени уже просто ждать меня… вместе с лисой. Я позабочусь о том, чтобы в Камберленде вы смогли купить лучших лошадей. И… я неплохо знаю Адамаса, но только с его рабочей стороны. Ему есть причины доверять, но всё-таки… смотри за ним в оба. Хотя ты это, полагаю, и без меня знаешь, — Лавеллан тихо усмехнулся и потянулся вперёд, тепло касаясь губ Элланы своими. И ещё раз, и еще. Опершись ладонью на постель, то прикрывая глаза, то снова подсматривая и улыбаясь между поцелуями — аккуратными, почти целомудренными. Наверное, это про такие говорят — «поцелуи души». Раньше у него как-то не было возможности проверить.

[indent] — Я люблю тебя, — тихо выговорил Маханон, выдохнув и наконец найдя в себе минутку выдержки оторваться от этого просто-таки сверх-увлекательного занятия. «Пожалуйста, только вернись ко мне. Я так не хочу снова тебя потерять. Не хочу, чтобы это было даже немного возможным.»

[indent] — Вейрс — область немаленькая. Где найти там имение Переса? — неожиданно легко спросил он, глядя в глаза жены. Любимой. Единственной той, что делает его существование жизнью. — На случай, если… что-то пойдёт не так.

[indent] Ясное, как отражение зимнего неба в озерной воде, спокойствие в глазах мага было острым и уверенным — и нетрудно было понять, что если что-то случится, от имения Переса камня на камне не останется, как и от самого шемлена — даже праха для похорон.

[indent] Эллане было сложно сохранять деловой тон разговора в посыпавшихся на неё поцелуях, словно она не хотела подпускать к ним ту себя, которой совершенно не гордилась, которой не должна была никогда быть, но стала. Эта странная двойственность, рождавшаяся из желания соответствовать девушке из воспоминаний — быть той, кем он её помнит, кем она сама себя помнит и хочет видеть, несмотря на всю невозможность этого. Но происходящее сейчас, с ними, было настолько невероятным, но все же реальным, что давало надежду на то, что получится. Нужно  лишь поставить эту последнюю точку, чтобы закрыть убийцу в одном из темных пыльных чуланов памяти и больше никогда к ней не возвращаться.

[indent] — Имение Переса находится примерно в дне пути от Риалто, ближайшая к нему деревенька — Яйса, из порта можно добраться, двигаясь на юго-запад по дороге на Сан-Амаро, но не въезжая в город, обогнуть его с восточной стороны и дальше проселочными дорогами через виноградники на север до Яйсы. Ну а там уже каждая собака знает Мигеля. Это его земли, — с тем же спокойствием, что видела в обращенном к ней взгляде, рассказала Эллана, вспоминая путь, обрамленный вечнозелёными свечками кипарисов. К середине Дракониса, под уверенно набирающими силу солнечными лучами, вдоль дорог и особенно в деревенских дворах, начнут появляться бутоны и редкие цветки бугенвиллии, чтобы в Облачнике зацвести прекрасными розовыми и фиолетовыми шапками, скрыв под собой зелёную весеннюю листву. Хотя, если Маханону и придётся проехать там, вряд ли он заметит всю красоту их цветения. Она бы не заметила. — Я, думаю, тебе не придётся туда ехать. Мы с Адамасом справимся, — пообещала Эллана, надеясь, что больше никогда не причинит ему той раздирающей на части боли, которую, она полагала, он испытал вернувшись на последнюю стоянку их клана. Мягким поцелуем скрепив это своё обещание, Элль потянула Хано встать с кровати, лукаво улыбнувшись, прошептав. — Потанцуй со мной, — и отсутствие музыки её, казалось во все не смущало. Если бы они праздновали свадьбу как и положено, в клане, разделив радость не с духами, а живыми людьми, этот танец был бы далеко не первым, но делав всё не по-человечески, а по велению сердца, странностью больше, странностью меньше — хватит и её тихого мелодичного пения. Может быть, она и забыла несколько строчек, за давностью прошедших лет, но всё же, красивый старинный язык, скрепивший их судьбы клятвами и теперь звучавший под аккомпанемент трескучего пламени в камине, биения сердец и красноречивых взглядов. Да кто вообще сказал, что им нужна какая-то музыка?

[indent] — Люблю тебя, больше жизни люблю — сказала Эллана, когда все известные ей слова песни иссякли, прижимаясь к мужу, целуя так требовательно, словно чувствуя, что время их действительно на исходе, и хотя она верила всем сердцем, что чего бы это не стоило, будет ждать его вместе с лисой в доме на окраине Риалто, но а если нет? И это «если» заставляло чувствовать происходящее острее.

Свернутый текст

+1

75

Он помнил эту песню. Помнил, как будто учил ее только вчера — как помнил и десятки других легенд, стихов и историй. Это было его задачей, его работой — помнить, знать и понимать, уметь выбирать путь, пока остальные заботились о насущном. Помнить всё прошлое их народа, драгоценное наследие, память, облеченная в слова, раз от раза повторяемые сквозь время, несущие в себе в настоящее события тех давних лет. Никто не знает теперь наверняка, было или не было, что спуталось, что забылось, что кем-то было добавлено от себя... Кого-то осознание этой наверняка не раз случавшейся своевольности, кощунственности произошедших искажений могло бы привести в ярость, но ведь всё это тоже было частью истории. Разве в том смысл, чтобы сквозь века донести до нового былое Арлатана, дождаться падения цивилизации людей и попросту выкинуть сотни, тысячи лет жизни? Пусть и прошли эти годы не в свете славы и благости, но разве это повод считать их порочными, ненужными, разве повод не помнить, избегать и стыдиться того, во что они превратились, без конца печально сравнивая своё настоящее с отгремевшей легендой?..

Почему эльфы не могут создать себе будущее вместо того, чтобы возвращать прошлое, пытаться воссоздать то, что всё равно никогда не станет тем, прежним? Лавеллан не мог не признать: и ему хотелось, чтобы эльфы были кем-то... кем-то большим, чем сейчас, больше, чем дикарями из лесов, больше, чем бедняками-служками у ног шемленских господ, бесправными куклами для битья, насилия и пробы остроты клинка. Но это не должны быть те эльфы, о которых они, оказывается, толком и не знали практически ничего. Они, отказавшиеся подчиняться игу людей, вели свой род, свою память от таких же слуг и рабов, подчиненных собственными владыками. Они превозносили их метки позора и подчинения, принимали и носили их с гордостью... Разве стоит эта правда о прошлом пренебрежения к их настоящему? Разве должны они устыдиться и покаяться, сдирая с лиц валласлин и бросая всю свою жизнь в сторону, как гадливую змею?..

Нет. Всё изменилось. Они — не те эльфы, и те эльфы — не они. Как любое разрушение освобождает место для чего-то нового, как огонь обращает поваленные деревья в пепел, который вскормит новые семена, так и падение Арлатана стало почвой, из которой пробились ростки нового народа эльфов. Навсегда преображенных случившимся, неспособных обратить вспять прогремевшую катастрофу. Вынужденных жить по-новому, впитывая и усваивая осколки былого, как корни и лозы перемалывают мозаику на древних руинах, превращая когда-то священные холлы в места совсем иной красоты и ценности. Это было то, что они потеряли — и то, на что они опирались, чтобы снова выпрямить спину вопреки всем ударам судьбы, словно выползая из старой шкуры.

Маханон любил свой народ — таким, какой он есть, пусть для Древнего Бога они всего лишь заблудшие дети, сойки-пересмешницы, несущие на крыльях издевательские отголоски услышанного. Скольким Хранителям хватило мудрости и выдержки понять, что те сладкие сны — вовсе не предвестник долгожданной и взлелеянной мечтами смены власти над миром? Падения угнетателей и возвращения всех прав к ним, настоящим властителям? Слишком ослепленным собой, чтобы видеть, что в мечтах этих они ничем не отличаются от презираемых людей. Раб не желает свободы — раб желает иметь рабов... Лавеллан хотел верить в одно, но четко знал совсем другое. Что никто не услышал и не поверил бы ему, даже кинься он в самом деле в леса рассказывать правду. Не имея при себе ничего, чтобы доказать свои кощунственные, переворачивающие всё с ног на голову слова. Он и не кинулся — он знал, что они все равно пойдут. Почти всё. За единичным, быть может, исключением. Смешно, но теперь именно силам так ретиво отвергаемых эльфами людей предстоит спасать этот мир для обеих их рас. Спасать эльфов от самих себя, от их собственной слепоты надежд. Что же, может, именно это и откроет им глаза, когда удастся разрубить тянущие их в Бездну узы прошлого? Остановить падение и уничтожение. Суметь невозможное.

Такое невозможное, какой была любовь в этой старой истории. О ней говорили как о любви эльфа к человеческой девушке — в те ещё времена, когда люди только пришли в этот мир, и вечность ещё не пала жертвой быстроты их жизни. Кто-то даже смело считал, что тем эльфом был сам Фалон'Дин, и что эта история была настоящей его причиной взять на себя обязанности проводника за грань. Кто-то говорил о том, как эльф этот раз за разом возвращался к людям, желая новой встречи с возлюбленной, и уходил, не найдя — но сердце его билось все быстрее и быстрее, пока сам он не почувствовал на себе ход времени. Где-то эльф умирал счастливым, понимая, что следующая жизнь, жизнь их новой встречи, начнётся только теперь. Кто-то приписывал ему смерть в мучительном сожалении об утерянном, в скорби от безуспешной погони за несбыточным, от сгубившей его жадности повторить то, что произошло и могло бы остаться с ним навечно, если бы не его глупость. Была даже история, где девушка сама выманивала его в мир людей, чтобы они могли вместе уйти туда, куда уходят души её народа. Каждый рассказывал притчу так, как считал верным. Но текст песни, которую потом пели у костров, находя не только поучение, но и свою особую прелесть в этой любви сквозь неизбежность разлуки, оставался практически неизменным. Маханон подхватил мотив тихого пения вместе с ладонью Элланы, ведя ее в ритме танцевальных шагов и движений. Легкие прикосновения, скользящие пальцы, шаги вперёд и тут же назад, плавные повороты — ему казалось, он уже и забыл, как это, но тело вспоминало само, и маг со знакомым затаенным восторгом ждал следующего шага, понимая, что он заранее знает, куда надо ступить и как повернуть руку, чтобы подхватить её движение навстречу.

И он пел вместе с ней — пел негромко, но зная, как, — там, где были его слова, там, где она медлила, не сразу вспоминая, там, где голоса сплетались дуэтом, вторая один одному. Сбиваясь, повторяясь, затягивая паузы, чтобы немного дольше побыть ближе друг к другу, ни на что не обращая внимания. Улыбаясь, обмениваясь взглядами — то короткими, словно щекотливые росчерки пера, то бесконечно долгими, не отпускающими до следующего поворота. До последнего шага — там, где танцующей паре стоило разойтись, поклоном поблагодарив друг друга, Маханон наоборот притянул Эллану к себе, ближе, ловя в цепкое кольцо сомкнувшихся на талии рук — и жадный этот поцелуй забирая весь, без остатка, с той же заранее разгоревшейся, ненасытной тоской по ней. Тоской будущего себя, пусть и здесь, в настоящем, она всё еще с ним, в его руках, и шепчет слова, от которых по спине сбегает волна мурашек — от того, как услышанное сталкивается с привычной стеной неверия, отрицания, безнадежности. Она хотела быть любимой — а он уже и о надежде забыл на то, что когда-нибудь для кого-нибудь будет. Забыл о том, о чем мечтал подростком — однажды проснуться и услышать от неё эти слова. За всем важным, за всем нужным и срочным он просто забыл о том, чего хочет он сам. Не Первый клана, не будущий Хранитель, не посыльный чужой воли, не боец армии Порядка. Еще один Маханон, тот, который жил и видел мир до всего этого. Он ведь этого хотел, ведь так? Наверное. Он вспомнит. Рядом с ней, здесь и сейчас, будучи собой, он вспомнит. Что такое — немножко пожить для себя, а не для кого-то ещё.

— Тогда покажи мне, любовь моя, — проговорил он негромко, между поцелуями делая шаг назад, увлекая Эллану за собой. — Покажи мне, как... — еще шаг, и край кровати подсекает ноги, требуя секунду решимости на то, чтобы упасть и уронить ее следом, и поймать в ласкающие объятия. Покажи мне. Покажи мне, каково это — не только любить, но и быть любимым. Это ведь как-то иначе, чем когда тебя просто хотят, не так ли?..

+1

76

[indent] Комната словно исчезла, растворившись в словах песни, родившейся из древней легенды о любви и разлуке, о ловушке, в которой оказываются влюбленные, разлучаемые временем; в попытке почувствовать, примерить её на себя в этой раздирающей на части тоске, предстоящей разлуки. Каждое движение, каждый взгляд, слово, улыбка этих, неожиданно выпавших на долю, дней, заставляло сердце биться сильнее, любить ярче, преданней, будто и не было конца этому чувству, рожденному из желания быть с ним, из детской настолько глубокой привязанности, побороть которую не смогли ни выстроенные меж ними стены чужих довлеющих желаний, обязанностей, непонимания и даже смерти, насилия, разбитого в дребезги мира, оказалось недостаточно, чтобы задушить эту вечную тягу, повзрослевшую вместе с ней, переродившуюся в любовь, не влюблённость, которую так легко перебить чем-то новым и более ярким, а глубокую, тянущуюся к нему не тонким волоском случайного интереса, а неразрывной цепью, сплетённой из самой жизни, из чувства потерянности, невозможности ощущать себя собой без него, ставшего гнетущим спутником ещё тогда, когда и объяснения этому дать не было ни опыта, ни смелости. Из целостности, которая возможна только с ним, из тяги прикоснуться не только взглядом, рукой, но самой душой.

[indent] О, она покажет ему любовь, с радостью искупает в ней, наполняя ею каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый поцелуй, ни оставляя ни малейшей возможности сомневаться в том, насколько он любим, в этом обожании всего его существования, в каждой неторопливой тягучей ласке, растягивая, смакуя мгновения, в которые им некуда спешить. Пока еще некуда. В шорохах сминаемой ткани, в биении сердец, в трепетном жаре, распаленной желанием кожи, в котором и души, устремляясь навстречу друг к другу, покидают сдерживающие их оболочки, чтобы прикоснуться, слиться в единое целое, дополняющее, наполняющее, открывающее смысл всего бытия. Чувствуя, живя этим временем, и желая, отчаянно желая забрать с собой не только символы, клятвы, обещания и воспоминания, но и то единственное, в чём любовь находит продолжение, приумножаясь, становясь действительно вечной, неподвластной ни времени, ни расстояниям, расцветая новой жизнью. Дать ему больше, чем у неё есть.

[indent] В тишине комнаты, нарушаемой лишь не пришедшим в норму дыханием, спать не хотелось, хотя стоило всего-то сомкнуть веки, чтобы погрузиться в сон. Но это время, просачивающееся сквозь пальцы, словно вода, ускользающая из пригоршни, добравшегося до единственного источника в пустыне, путника, терзаемого жаждой уже несколько дней и зачерпнувшего её алчущими трясущимися руками. Так и Эллана. Что такое сон по сравнению с грядущим месяцем разлуки? Успеть бы   на него насмотреться, наслушаться звуков голоса, набраться тепла, впитать все запахи, шорохи, взгляды, наговориться. Целовать, нежно касаясь губами, его плечо, шею, ухо, подбородок, редко, не частя, но мешая ему заснуть, прогоняя дрёму вот-вот готовую навалиться, но не распаляя желание, невинными касаниями делясь любовью, будучи просто не в силах её сдержать.

[indent] Поднявшись с кровати, осознав, что в неге и нежности этой уже слишком близка к тому, чтобы уснуть с открытыми глазами, Эллана, переступив через собственное платье, ворохом ткани, оставшееся лежать на полу, накинула на плечи рубашку Махонона и подошла к тумбе, на которой стояли бокалы и вино.

[indent] — Ты ведь знаешь, что случится, через некоторое время, если мы продолжим в том же духе? — шутливо сказала она, наполняя бокалы вином, и не зная как спросить его об этом на прямую. Может быть он не хочет детей? Считает, что для них еще не настало время, что мир слишком зыбок и ненадежен, чтобы приводить в него новую жизнь. А она успела невольно размечтаться, что уже сейчас могла бы забрать с собой очень весомую его частичку.

+1

77

совместно

От эгоизма сказанного на какой-то момент ему стало настолько не по себе, что только волей и удалось удержать себя на месте, подчиниться ее поцелуям, ее касаниям, как тогда, в самую первую ночь, лишь вторя ей, ее словам и чувствам, подхватывая и отвечая на каждое движение.  Снова и снова шепча "люблю", мешая слова на общем и на эльфийском, глядя в её глаза и в смятении понимая, что всё это и правда так. Она смотрела на него — и он видел в этом взгляде отражение собственного вожделения и восторга. Подлинного, наслаждающего — и наслаждающегося, подолгу пьющего ласку поцелуев, тянущегося, льнущего, превращающего близость в продолжение танца, плавное, медленное, длящее этот момент единства и принадлежности. От жадной чувственности этой голову кружило и вело, и вырываться из пут, прижимать к кровати, хватая распаленным ртом, приходилось уже только для того, чтобы окончательно не сойти с ума от этой бездны обожания. О, тот демон был прав, очень прав — как хотелось бы ему в глубочайших своих мечтах остаться только вдвоем, сбежать, никого не пускать в священный этот мир между ними... Если бы только все было настолько просто.

Оно не было. Но надежда на лучшее, на большее, на сбывшиеся мечты всё равно жила. Маханон улыбался, ловя ее поцелуи, следя за ними взглядом, возвращая эту ласку нежными касаниями пальцев, скользящих по нежным контурам груди и талии, бедер и плеч. Любуясь тем, как же совершенно она сложена, каждым шрамом на соблазнительной этой наготе. Догадываясь, что она сейчас так же смотрит на него самого, не замечая ни единого недостатка. Что доверие её, её открытость и теплая привязанность к нему действительно стала чем-то большим в этом шаге вперёд. "Мой." "Люблю тебя". Как превосходные драгоценные камни, остались в памяти эти слова. И хотя ему трудно было представить себе такую любовь, поверить в её возможность, но глядя на неё — Лавеллан не мог не верить. Даже ничего не понимая. Что само по себе было страннее всего для того, кто во всем привык разбираться досконально. Снова чувствуя себя идиотом — но идиотом до безобразия счастливым, — он с негромким урчанием удовольствия притянул Эллану к себе, бережно целуя её подбородок — прежде чем она, наласкавшись наконец, высвободилась, чтобы подняться на ноги.

Приподнявшись на локтях и даже не утруждая себя необходимостью прикрыться — как, впрочем, и для Элланы его рубашка была скорее украшением, чем одеждой, — Маханон провожал взглядом каждое её движение, невольно опуская глаза ниже талии и от шальных своих мыслей прикусывая изнутри уголок нижней губы. И то ли она заметила этот взгляд, то ли сама атмосфера  полнилась такими мыслями, но озвученный Элланой вопрос если и удивил его — то только, пожалуй, тем, что не он один каждый раз тайком задаётся этим вопросом, слишком интимным, чтобы вот так взять и осмелиться задать его первым. Но раз уж она спросила...

— Мхммм, — с довольным прищуром кивнул Маханон, наблюдая, как в бокал льется тугая темная струя вина, и уточнил. — Я знаю.

Ещё бы он не знал. Для долийца близость сама по себе была согласием — осознанным решением, готовностью к последствиям. К тому, что секс — не только форма любви и удовольствия, но и шаг ко вполне определенной, самим существованием обозначенной цели. И хотя годы вне клана изменили эту реальность для них обоих, и осознание произошедшего тогда догнало уже после, но уже тогда Лавеллан поймал себя на мысли, что, наверное, это было бы совсем не плохо, если... если и она по-прежнему так же думает.

— Так что ты уж постарайся в будущий месяц много не пить и тяжестей не подымать, — посоветовал он, даже не пытаясь скрыть лукавой улыбки. — Ну, знаешь, чисто на всякий случай.

Если тогда это было просто тайной мыслью, тенью эгоистичной надежды — то теперь, когда они друг другу не просто так, превратилось для него как раз в ту самую неизбежность — что рано или поздно, но так или иначе...

— Эй! — возмутилась Эллана, прозвучавшему совету. Нет, ну а что она хотела? Какой реакции ждала? Ну уж точно не вот такой, кхм, заботы. Ловко подхватив с пола подушку, сбежавшую с кровати в какой-то момент, чтобы дать влюбленным больше пространства, она без зазрения совести запустила ею в мужа. Это же надо такое сказать! И даже не ясно было, что так возмутило: сами слова или лукавство, с которым они были произнесены, как будто это и правда такой не серьёзный вопрос — ну подумаешь, Лавелланом больше, Лавелланом меньше. 

Выставив предплечье против подушки, Лавеллан рассмеялся смущенному негодованию девушки и протянул, выдыхая:

— 'Ma lanasta, — да, да, всякая женщина сама за себя лучше знала, и вопросы эти не были его областью экспертизы, чтобы вот так влезать с советами, но всё-таки... неужели он и правда слишком много на себя взял, предполагая, что раз они теперь женаты, то и...?

— Я не тороплю тебя, — мягко добавил он, садясь и выискивая на полу свои брюки, чтобы натянуть их для подобия приличия. — Прости, если это так прозвучало. Я просто... — Маханон вздохнул. Что простого-то? Ничего тут не просто, но так хочется, чтобы она знала, насколько ему это ценно, важно и дорого. Даже если будущее так туманно... а может, как раз и поэтому.

— Выбор всё равно за тобой, так или иначе, — долиец улыбнулся сомкнутыми губами, принимая из ее рук бокал с вином. Он мог бы сказать, что она этот выбор сделала ещё тогда, когда впервые легла с ним, что она подтвердила его, давая и принимая клятву, и сейчас... Но их "сейчас" не было тем размеренным существованием, когда она могла бы в срок отойти от дел, а он — всегда быть рядом и заботиться о ней. Маханон мог только надеяться, что полгода спустя от этого момента он и правда сможет снова быть в Вал Руайо, чтобы спокойно провести с ней это время, зная, что мир уже не стоит на месте. Вернуться к чертежам и необходимым всем им экспериментам над Якорем... ведь к середине или концу весны Дагна как раз планировала вырастить кристаллы нужной ёмкости, чтобы...

Передавая Хано бокал с вином и, поджав под себя ногу, садясь на кровать рядом с ним, Эллана всё еще мусолила эту мысль, подбирая слова так, чтобы их нельзя было обратить в шутку. Конечно, как и любая взрослая женщина, Элль знала, что можно выпить специальную настойку и устранить нежелательные последствия. Так делали шемленки. Для долийки это было кощунством уже само по себе, а убивать возможного ребёнка любимого мужчины — одна мысль о подобном вызывала отвращение, была ненавистна, непонятна, отвергаема всем её существом. Чтобы он не сказал, чтобы не ответил — она не станет так делать. Так зачем же тогда спрашивает? Лишь для того, чтобы убедиться в том, что и Маханон это понимает. Жизнь изменилась, мир изменился, долийцев считай и нет больше, ушедшие за Древним Богом, влекомые эфемерной мечтой, они может никогда и не вернуться. Но что-то должно оставаться неизменным, давать уверенность, твёрдую землю под ногами. И что же, если не принципы, заложенные с самого детства? 

— Всё так быстро перевернулось и мы уже не в клане, и я… — наблюдая за бликами света, играющими на поверхности вина в бокале, Эллана задумалась, но так и не найдя какой-то более подходящей формулировки выпалила прямо в лоб, произнеся на одном дыхание, встречаясь взглядом с мужем. — Я не буду ничего пить, чтобы предотвратить беременность. Я хочу твоего ребёнка.

Маг смотрел на любимую, внимая её сомнениям, осторожно пригубляя вино, которое сама Эллана пить не спешила. Конечно, он поймет, если она пока решит не рисковать усложнять всё, оставить счастье их жизни таким, какое оно есть сейчас, не испытывая удачу... но она не решила. Маханон моргнул от секундного удивления пылкой прямотой этих слов, и  не сразу понял, что улыбается — непривычно широко.

— Как и я — твоего, — не сразу найдясь со словами в этом приятно дурманящем моменте, проговорил он и подался вперёд, касаясь ладонью низа её живота и ловя губы Элланы долгим поцелуем. Будь что будет. Он не вправе просить от судьбы большего, чем уже получил, снова встретив ее, обретя в этой встрече любовь и взаимность, но... надеяться-то можно? Вопреки всем страхам верить в то, что не обязательно будет — но может, может ведь быть... Ради чего ещё бороться, как не за эту надежду, эту веру в счастье — не только для всех, но и для себя самого тоже?..

+1

78

совместно

[indent] Широта улыбки, ставшая ответом, была настолько неожиданной, что Эллана невольно засмотрелась, вспоминая когда видела у него такую в последний раз. Наверное, в далёком детстве, в те времена, когда ещё груз ответственности за судьбу клана, которую неизбежно постигал Первый, вместе с азами магии, нюансами языка и культуры, может быть и не признаваясь в этом, но меняясь, взрослея раньше времени, под этой тяжестью, еще не лег на его плечи. Безоблачное, искрящееся счастье, ради которого только и стоит жить. Его рука… как бы хотелось, чтобы под ней и правда уже кто-то был. Бывает ли это так скоро? Возможно ли оно так? Наверное. Если уж возможно встретиться через столько лет и суметь объясниться настолько доходчиво, то скорая беременность по сравнению с этим — сущие пустяки.

[indent] — Ты нанесёшь мне валласлин? — выныривая из кружащего голову, манящего поцелуя, спросила Эллана, проведя пальцем по линиям татуировки на его губах. — Не могу же я рожать ребёнка, будучи сама ребёнком. Как-то это не правильно, мягко говоря.

[indent] Конечно, она помнила вчерашний разговор о том, что валласлин — это метка рабов. Да, наверное, так было когда-то давно, для  тех эльфов, которых уничтожил Фен'Харел, создав завесу. Но не для долийцев и не для нее. Теперь — это символ принадлежности к роду, не пожелавшему склонить голову перед шемленами. Роду, который сохранил историю и свободу. Как смог. Но не им, а уж тем более не Ужасному волку их судить. И Эллана гордилась своей принадлежностью к долам и хотела носить валласлин на лице, как знак стойкости духа, зрелости и воли. Вот только чей путь ей теперь ближе, сомневалась.

[indent] Он едва не пролил вино, отвлекшись на этот поцелуй и забыв о равновесии руки.  Эльф торопливо выправил его, когда по запястью до локтя скользнула щедрая алая капля, оставляя влажный след. Никакое вино не было слаще этих поцелуев, и сколько ни целуй, куда ни целуй, всё было мало. И распахнувшаяся на груди Элланы рубашка совсем не способствовала сокращению этого желания — ласкать, дразнить, изводить сладкой негой, чтобы она каждый миг чувствовала себя любимой и нужной — так, как он хотел бы, так, как она однажды пожелала того. Маханон поцеловал коснувшийся его губ палец — и удивлённо поднял брови, когда она задала вопрос. Ребёнком? В традиции клана, возможно, и так, но где они — и где клан… где вся та боль, через которую она прошла на пути сюда — и где смешная в сравнении боль тонких надрезов и соскобов, по которым в кровь вплетаются чернила? Запечатанная магией кожа ещё долго помнит надрезы, но такая боль заметна только тогда, когда прежде ты не знал подобной. Что значит валласлин теперь? Уже не испытание — испытание она сотню раз прошла, — только символ. Просто виднее шрамов, скрытых под одеждой. Молчаливо брошенный вызов: я не такой, как вы. Порой эта инакость очень мешала, давила на плечи, и как проще было бы многое, не будь у него татуировки… Проще — и в то же время, наверное, сложнее. У пути долийца среди людей были свои неоспоримые плюсы, сыгравшие свою роль по его дороге сюда, в этот час и день с ней рядом.

[indent] Маханон ответил не сразу, несколько долгих секунд просто смотря и вспоминая, какой встретил её в том переулке всего несколько дней — а кажется, что целую жизнь назад. Вспоминая свой страх, что ему не удастся удержать её ничем, кроме грубой силы. Что перемены прошедших лет окажутся слишком сильны, слишком глубоки следы от шрамов. И вот теперь она сама просит сделать её настоящей долийкой. Не только в памяти, не только в опыте, но и в реальности бытия. Закрепить себя на этом пути. Потому что именно это своё прошлое она выбрала сделать настоящим — так же, как выбрала его, а не шемлена, возомнившего себя хозяином её жизни и ещё недавно действительно имевшим эту власть.

[indent] — Ты уже не ребёнок, — проговорил маг и снова потянулся поцеловать… во избежание возражений. — Но я выполню твою просьбу, — добавил он, едва оторвавшись от её губ, со спокойной серьёзностью уточняя. — Я нанесу тебе валласлин. Если это то, чего ты хочешь.

[indent] Маханон коснулся пальцами ее щеки у виска, поглаживая, рассматривая и словно представляя, как на её чистую, и правда по-детски невинную еще кожу, едва тронутую морщинками улыбок, могут лечь линии узоров. Не знаком покинувших их богов, не знаком веры — знаком их самих, их собственного, особенного пути. Что-нибудь, что только подчеркнёт ее красоту, а не запечатает под собой. В животе неприятно потянуло от мысли, что для этого ему придётся самому, своей рукой, ранить её и пустить кровь. Но выбор пути — этого пути, не пути кинжала в чьей-то руке, пожалуй, стоил того.

[indent] — Чернила под кожей приживаются долго. Но я могу сделать так, чтобы болело меньше. Ты и так уже вытерпела достаточно.

[indent] Самому ему даже глаза еле давалось открыть на следующий день, не говоря уже об улыбке или попытках жевать. Но ей совсем незачем проходить через такие жертвы и бросать никому не нужный вызов сложностью узора — особенно, когда время их истекает по часам...

[indent] Эллана ждала, что Маханон откажется, ссылаясь на вчерашний разговор, на реальность об Ужасном волке, которую он ей открыл, и готовилась долго и упорно спорить, добиваясь собственной цели, объясняя ему, как теперь для неё важно быть с ним одной крови, одного рода, признать, что не только судьба их едина, но и путь, по которому идти — путь долийцев, не шемленов, не городских эльфов, презираемых и унижаемых всеми, кому не лень. Пусть в этом доме это и не так, и никогда так не будет. Но жизнь не может остаться в четырёх стенах, она куда шире и многогранней.

[indent] — Мы сделаем это когда я вернусь, — уточнила Эллана и пояснила — Не хочу давать Пересу возможность предугадать последствия моей поездки, до поры до времени ему лучше всё еще считать меня преданной ученицей.

[indent] Уверять мужа, что небольшая татуировка на лице вряд ли сможет причинить ей много боли, Эллана не стала. Он итак знал, что жизнь её легкой было не назвать. Зачем лишние напоминания? Конечно, она не Ворон и никогда им уже не станет, но умение выносить пытки входило в обязательную программу тренировок. Поэтому Элль лишь улыбнулась, ставя на тумбочку бокал из которого так и не сделала глотка. После всех этих разговоров о детях, уже и не хотелось.

[indent] — Я думала, мне придётся тебя уговаривать сделать это, — сказала она, ныряя обратно в постель и устраиваясь рядом с Хано, кладя голову ему на плечо и водя пальцем по татуировке на его груди. — Она что-нибудь значит? Зачем ты её сделал? — поинтересовалась Эллана из любопытства, целуя ближний к ней завиток, принимая в нём и эту, нанесённую на кожу чужеродность.

[indent] Маханон кивнул с долей облегчения — и сам же укорил себя за эту трусость, как будто откладывание на месяц-другой могло что-то изменить в процессе ритуала. С некоторым смешением чувств ответив на её улыбку — одновременно и соглашаясь с ее благоразумием не светить свой выбор сейчас, и в какой-то части себя очень желая этого, долиец проводил взглядом отставленный бокал и прикрыл поворотом головы бессовестную улыбку: все-таки решила послушаться его совета, а?..

[indent] — Скажу честно, я не в восторге от идеи причинять тебе боль, — вздохнул Маханон, обняв Эллану свободной рукой, опустив свой бокал и слегка покручивая его в пальцах, а затем и вовсе выпуская — и тот по плавной спирали опустился на пол у ножки кровати, напоминая о постоянно присутствующей здесь в его лице магии. Повернув голову, Лавеллан мягко боднул лоб Элль кончиком носа и следом поцеловал в то же место. — И не особенно хочу, чтобы ты встречала те же взгляды, с какими приходится сталкиваться мне. Но это часть бытия эльфом Долов. — «Не эльфом Арлатана.» — Часть нашего пути, нашего выбора. А ты ведь долийка, Элль. Этого никто у тебя не отнимет. И я не вправе отказывать тебе в желании пройти этот путь до конца.

[indent] Он улыбнулся, лёгким движением пальцев поправляя выбившуюся прядку ее волос. Вспоминая, как долго, долго Эллана не могла решиться на ритуал, пропуская год, другой, третий, оставаясь с лицом ребенка, когда все подруги её уже украсили себя этими узорами. Он присутствовал на всех этих ритуалах, смотрел за движениями Дешанны и слушал ее магию, не вправе ни словом, ни жестом нарушить тишину, поддержать их, добела впивающихся пальцами в циновки в попытке не издать ни звука. И плакать после тоже считалось слабостью, позором. Но таков был удел взрослого, доказательство прочности. Ну почему он не понимал тогда, что медлит она не только из-за боли?..

[indent] Утянув Эллану за собой к удобным подушкам, Маханон поглаживал её по бедру, следя взглядом за скользящим по узорам пальцем. И вопрос, который задала девушка, оказался для него явно не из простых. Неловко, но польщенно улыбнувшись на её поцелуй, он предпочел выиграть себе немного времени, сам ее целуя и уютнее приобнимая за талию. Ближе.

[indent] — Это… и да, и нет, — наконец заговорил Маханон. Скашивая взгляд на узоры. С ходом времени и их стало казаться мало, и эльф пару раз уже ловил себя на мысли, что знает, какими сочетаниями продолжить рисунок на бёдра, но так и не донес пока эти идеи до мастера. Признаться в чем-то таком любимой девушке было нелегко, совсем не хотелось обращать её внимание на недостатки, но она спрашивала, и Лавеллан только вздохнул, мужаясь быть искренним.

[indent] — Сами по себе узоры я придумал как подобие моего валласлин. Как продолжение. Но… в них нет своего особого смысла, кроме того, что они… защищают меня. Не совсем в таком смысле, конечно… Это ведь не магия. Но мне не нравилось то, что я видел в зеркале.

[indent] Черная сеть узоров на лице и бледное, как крыло моли, тело ниже них. В этой бесцветности, пусть уже далеко не такой худощавой, как в юности, он всё равно казался себе ничтожеством. Слабаком, скольких бы демонов не убил, сколько бы миль не пробежал и сколько бы скальных преград не преодолел, загоняя себя до седьмого пота, чтобы быть сильнее. Чтобы не чувствовать себя больше настолько слабее других. Наслаждаясь тайной радостью, когда на марше или долгом подъёме по горному перевалу люди шли, шатаясь, а он мог обогнать и потарапливать, подавая пример. И все равно, продолжая требовать от себя только больше и больше.

[indent] — …так что я предпочел это немного… Хм, улучшить. Я… больше нравлюсь себе таким. За этими шипами… — он и сам прикоснулся к сплетениям узора, словно заново изучая их. — Я уже не тот мальчишка, который не мог справиться с женским луком. Даже перед самим собой, — тихо усмехнулся Маханон.

[indent] Левая бровь Элланы как-то сама собой поползла вверх, от услышанного. Ей и в голову никогда не приходило, что Хано может не нравится себе и что он вообще обращает на это внимание. Да как это так? Первый! Гордость и надежда, а тут бац и… До смешного. Но смеяться над ним она не стала бы ни за что в жизни. Никогда. Ни тогда, ни сейчас. Пытаясь вспомнить как расценивала внешность мужа когда-то давно, Элль понимала, что ценила Маханона вовсе не за то как он выглядел, а за то каким другом для неё был. Но всё же, что нравилось ей в нем больше всего? Светлые волосы, летом в солнечных лучах, становившиеся совсем белесыми. Она любила к ним прикасаться и заплетать их, когда он позволял, но делала это всё реже и реже, замечая как Хано напрягается под её касаниями, думая, что ему не приятно. Ей нравились его глаза, цвета ясного неба, пока он всё чаще и чаще не стал их отводить, будто что-то скрывает. Теперь-то Эллана знала что, но тогда, всё казалось иначе. Ей нравилось слушать его голос, нравились мысли иногда слишком умные. Когда он со страстью, размахивая руками, рассказывал что-то о мире, о магии, чего её уму не дано было понять и она просто слушала, но встреч этих, возможностей быть рядом, с годами становилось все меньше. И упоминание про лук… Да что такое лук для того, кто повелевает стихией? Чьи пальцы рождают молнии? И лёд? Кто силой мысли перемещает предметы?

[indent] — Сейчас, наверное, слишком поздно об этом говорить, но мне нравился тот мальчишка, — виновато улыбнувшись, сказала Эллана, понимая сейчас так много из того, что раньше казалось совсем не тем, чем было. — Я любила прикасаться к твоим волосам, мне нравилось как ты улыбаешься, твои глаза и веснушки. А лук… Зачем тебе вообще понадобился лук, если ты управляешь стихией? Твои молнии спасли Шайна тогда, не наши стрелы. В тебе всегда было скрыто столько силы, ты столько всего знал! Это восхищало меня. Из всех наших ровесников, ты был самый умный, — в своих словах, она поймала себя на том, что говорит вовсе не о внешности, эгоистично перескакивая с переживаний мужа к своим, но как еще донести до него то, как сильно он себя недооценивает. — А сейчас я люблю тебя, и каждую твою веснушку люблю. Знаешь сколько их? Я насчитала двадцать одну, не скрытую под валласлин. И улыбку твою люблю. И даже ту нахальную, когда ты поднимаешь только один уголок рта. Даже шрам на подбородке и сколотый клык — люблю. Ты нравишься мне весь целиком и полностью и я не знаю, что еще сказать тебе, чтобы и ты сам себе понравился, — совсем стушевалась Эллана и не зная, что еще добавить к словам поцеловала всё тот же завиток татуировки. — И если она, позволяет тебе чувствовать себя уверенней, лучше к себе относится, то и её тоже люблю.

Отредактировано Ellana Lavellan (2018-10-05 05:22:12)

+1

79

Маханон, в тихом изумлении слушая ее похвалу и признания, неосознанно коснулся ладонью побитого когда-то давно подбородка, ощупывая его и сам себе растерянно усмехаясь. Слова Элланы застали его врасплох. Двадцать одна? Она что, серьезно его веснушки считала? Боги, Элль... Как же странно ты говоришь обо всём этом. Совсем разулыбавшись от сказанного, долиец не удержался снова потянуться и обнять подругу — супругу, правильнее сказать, но "официальный" этот статус был только вишенкой на торте всего, что он чувствовал к ней, и это казалось больше, несравнимо больше, чем просто "пара", спутница жизни. Больше, больше, больше, больше. Слов таких нет — насколько она ему дорога, и даже поцелуи не могут сказать всего. Хотя они, пожалуй, попадают немного ближе слов. Особенно такие — долгие, нежащие, благодарящие, восторженные. И как же не хочется отпускать — но приходится. Даже если смотришь в глаза и знаешь — она поняла. Всё она прекрасно поняла и так.

— 'Ma serannas, — негромко проговорил Лавеллан с теплой улыбкой, легко поглаживая Эллану по щеке. Задержав на несколько ударов сердца взгляд, словно подбирая, что сказать дальше, он наконец продолжил. — Этот шрам остался на память об Адаманте. Отшвырнуло взрывом прямо в осколки от разбитой стены. Пришлось залечивать себя на ходу, чтобы говорить мочь, вот и вышло так себе, след остался. Небольшое напоминание о том, что прежде всего стоит помнить о защитной магии, — признался он, сам не зная, зачем. Совсем другая мысль, на самом деле, билась в висок, но он не знал, как начать. И какое-то время ещё молчал, слушая треск огня в камине и отставляя в сторону и слова о том, что мастер Араторн преувеличил его роль на словах, пересказывая клану случившееся, а он молчал, не зная, возмутиться или поблагодарить, но не споря со старшим... и о том, почему же ему так хотелось именно лук, а магия, ну что толку от магии, что толку быть самым особенным, если от этого так одиноко, если никто не понимает больше, даже родители?..

— Ты сказала, что сейчас ты любишь меня, — нарушил он эту теплую тишину не самым уверенным тоном, глядя куда-то на камин. — Как так получилось? Я был уверен, что... — маг вздохнул и помотал головой. — Я думал, в друзей не влюбляются. Раз уж решила, что друг, значит, друг.. . И если там, тогда, я был только другом, то теперь... — "...и рассчитывать не на что", не договорил он, вместо этого улыбнувшись и повернув голову к девушке. — Ты так меня удивляешь, Элль, — признался он с нежностью. — Всё время удивляешь, — Маханон поймал ее ладонь, поднял к губам и поцеловал тонкие пальцы. Еще те два дня назад она не хотела даже остаться с ним, а теперь — "люблю"... Словно это можно было выбрать, можно было как-то решить, дать отмашку определенному чувству. Еще вчера не любила, а теперь — люблю. Нет, он не сомневался в ее словах, он видел, слышал, чувствовал эту любовь — даже если считал ее невозможной. Но в голове это никак не укладывалось. Может, и не должно было, но неясный страх грыз под ложечкой — к хорошему быстро привыкаешь. Не имея, не боишься потерять. И эта любовь сейчас, взявшаяся словно из ниоткуда... разве можно сравнивать её с обычной детской симпатией? с тем, что нравилось тогда, всё то, как оно сейчас? Будет ли она всегда, такая любовь? И что он будет делать, если когда-нибудь останется без неё? Так же внезапно, как сейчас получил то, на что и не надеялся. Любить самому казалось настолько проще, чем быть кем-то любимым... Отдавать он умел, щедро, смело. А вот принимать по достоинству так и не научился.

— Так забавно... я все пытаюсь вспомнить, когда я стал понимать, что такая любовь — это тоже что-то важное. Что-то интересное, желанное даже, — заговорил Маханон, всё ещё поглаживая пальцы Элланы, проскальзывая касанием по ободку кольца и отчетливее приподнимая уголки рта в улыбке. Где она, та грань между бунтарским отвращением ребенка, сбегающего и кривящего рожи при виде милующихся парочек, и собственным интересом, собственным пониманием, даже завистью?.. — И не вспоминается. Зато ты вспоминаешься. Ты тогда шла ко мне по лугу, звала издалека, что-то прятала за спиной... говорила что-то громко, улыбаясь. А я только и смотрел, что на эту улыбку, и думал всё, какая же ты красивая. Только об этом и думал. Столько лет прошло, а у меня до сих пор сердце в уши кидается и мурашки по коже уже только от того, что ты рядом со мной, — смущенно улыбнулся он, уткнувшись носом в эти бесценные пальцы её и исподлобья из-за этого глядя на девушку. Ох, Элль, ну вот как не удивляться каждую минуту, что после всех этих лет, после всего потерянного, ты всё-таки стала моей женой?..

+1

80

[indent] У Элланы сердце камнем упало в желудок, стоило только услышать о взрыве, который мог бы не только шрам на подбородке оставить, но и убить. Хотя  тогда она бы и не узнала об этом, а когда узнала, то и не удивилась бы. Почему-то, еще в логове бандитов, когда стало ясно, что никто не придёт на помощь, Элль решила, что Маханон — мертв. И выбравшись, чудесным удивительным образом, даже не попыталась разыскать. Но теперь, когда все изменилось, мысль о его гибели ужасала вместе с пониманием, что тот случай был далеко не последним. Куда приведёт дорога, по которой Хано решил идти, поддерживая Инквизитора в борьбе против Фен'Харела? Сколько взрывов, опасностей на ней ему уготовано? От мыслей таких так и хочется схватить его, как самое драгоценное сокровище и не отпускать, спрятаться вместе от всех где-нибудь в лесах, и пусть оно само как-нибудь решиться. Пусть мир спасают другие, а он принадлежит только ей и права у него никакого нет оставлять её, ради борьбы, которая на проверку может оказаться ветряной мельницей, способной перемолоть всех сражающихся в мелкое крошево.

[indent] Но, на самом деле нет. Было у него такое право — решать, что важнее: целый мир или она. А вот у Элланы не было. Она не могла требовать от него таких решений. Хотя и очень хотелось. Все что ей оставалось, лишь целовать его, отвечать на поцелуи, молиться и верить, что этот браслет на руке, сплетённый из волос, действительно имеет какую-то волшебную силу. Что он не просто плод чувств и фантазий, и сохранит его, отведёт беду, укроет от шального снаряда и приведёт к ней живым и невредимым.

[indent] — Я всегда тебя любила, сколько себя помню, — улыбнулась Эллана, поднимая взгляд на его всё еще такое неуверенное лицо. Сколько раз ей придётся ему сказать? Рассказать всё с самого начала, повторить эти слова снова и снова, пока он не то что в них поверит, а привыкнет с этим жить. —Просто чувств своих назвать не умела. А когда ты стал меня сторониться, решила, что не нужна тебе. Закрыла всё что чувствовала на замок, не дала перерасти, выплеснуться, оформиться во что-то большее. Потому что, а смысл? Ты даже от прикосновений моих вздрагивал, словно я тебя иголкой колола. Я смотрела на Шайна и видела, как нужна ему, всё больше убеждаясь, что не нужна тебе. Как можно было подумать, что ты отводишь взгляд не потому, что не хочешь смотреть? Что замираешь, не потому что не хочешь, чтобы тебя касались? Что сам не подходишь, не потому, что не хочешь общаться? — она вздохнула, в очередной раз прокручивая происходящее тогда перед мысленным взором. Не видеть очевидного, теперь казалось проклятьем. — Ты говоришь, что в друзей не влюбляются, но сам-то влюбился. Мы были знакомы столько лет, до того дня, о котором ты вспоминаешь. — О, она прекрасно помнила тот весенний день, в разгаре арлатвена. Пока взрослые и Первые кланов о чем-то совещались, они с подругами, и из других кланов тоже, собирали цветы в овраге, пели песни, рассказывали друг другу как кто живёт, подтрунивали над Лайли, которой понравился мальчик из Сабре и гадали быть свадьбе или нет. — Знаешь что у меня было в руках? Венок. Я сплела его для тебя, но пока шла… выронила, выкинула. Мне показалось это так глупо. Ты выглядел таким взрослым тогда, участвовал в собрании вместе Дешанной, а тут я с каким-то дурацким венком. Как будто мне всё еще десять и я не наигралась в куклы, — смущённо, потеревшись носом о плечо мужа, Эллана подняла взгляд, хмурясь, пытаясь разобрать к чему вообще весь этот разговор? Разве они не выяснили уже все, еще тогда, сидя у камина, когда она первый раз набралась смелости открыть кому-то, что вовсе и не нравился ей Шайдайенн. — Я думала мы это уже обсудили, разве нет? Точно так же, как тебе сложно поверить в мои чувства, мне сложно представить, что ты любил меня и просто так отдал Шайену. Без боя. Даже не попытавшись признаться и что-то изменить. Да даже сейчас, каким-то немыслимым чудом мне удалось добиться от тебя признания, чтобы и самой найти в себе силы выпустить всё, что было заперто. Дать этому волю. Пробиться через этот твой упрямый нудёшь о свободе и моём счастье, как будто после всего случившегося мне всё еще был нужен Хранитель, — вздохнула Эллана, качая головой, всё больше понимая, что если бы не было за плечами всех этих лет ей не хватило бы сил, упрямства, прямоты для выяснения отношений. — Знаешь что, никогда больше не решай за меня, что для меня лучше. Шайнн никогда не был лучше тебя. Ты ошибался, — с уверенностью заявила она, немножко насупившись, а потом рассмеявшись, откидываясь спиной на подушки и закрывая лицо руками, вспоминая совсем далёкое детство. — А помнишь, когда нам было лет пять или шесть, ты взял Эвелин за руку, хотел показать ей что-то в игре? А я обиделась и убежала! И догонял меня и уговаривал посмотреть на тебя и объяснить что вообще произошло, — сквозь смех, рассказывала Эллана, поглядывая на Маханона, лукавыми глазами, которые в миг стали серьёзными, стоило лишь только договорить. — Зато потом ты не отпускал мою руку целый день. Над нами все смеялись, но тебе было все равно. Вот так и делай всегда. Не отпускай.

+1

81

совместно
— Не отпущу, — негромко пообещал он, перекатываясь следом и нависая над Элланой на руках. Серьезный от услышанного, от всех мыслей, взбудораженных ее словами, смотрящий внимательно и ненасытно — на мягкие губы, на четкие линии скул, на разметавшиеся по подушке медные пряди... о, если бы она будоражила собой только мысли. Но совсем не из-за умных и местами пристыженных ее правотой мыслей частило его дыхание, и распахнувшаяся на её груди рубашка совсем не прогрессивными идеями  личностного роста занимала представление...

"Только вернись ко мне, и я больше никогда тебя не отпущу. Ни шагу в сторону сделать не позволю со своего — с нашего пути."

Если бы только мог он не отпустить её уже сейчас. Если бы только... но это "не отпущу", так легко дававшееся в детстве, где все было так просто — держать за руку и больше не беспокоиться ни о чем, теперь приходилось ограничивать только сердцем. Покрывая поцелуями запястье у обхватывающего то браслета из пряди, что теперь нет-нет да и спадала ему на лоб, обнимая только крепче, подхватывая под коленку ногу и закидывая себе на бедро... Забывая на время обо всем прошлом и будущем, растворяясь в моменте настоящего, в горячих стонущих выдохах, в поцелуях, теряя грань между нею и собой.

Но время, хоть и забытое, шло, не собираясь останавливаться ради них. Новое утро забрезжило в окна выбеленным зимними облаками солнечным светом, вынуждая неохотно расплести объятия — далеко не с первой, впрочем, попытки, всё для и для возможность просто нежиться и касаться, оставляя реальность по ту сторону одеяла, пока она не постучалась изнутри голодным урчанием живота, требуя позднего завтрака.

Было уже немного за полдень, когда паренёк-гонец, нанятый наблюдать за портом, сообщил о прибытии посольского корабля с флагом Инквизиции. Времени оставалось немного — до следующего утра: снаряженная процессия отправится от южных городских ворот с первым светом, чтобы успеть продвинуться дальше в предгорья за короткий зимний день. Уговорившись с Максвеллом о том, что утром будет на месте, Маханон оставил его залечивать усталость от морской качки в деликатном обществе местного двора и оказанного Инквизитору первоклассного приёма — и вернулся к Эллане.

Сборы заняли больше времени, чем обычно. Маханон не спешил, охотно посвящая Эллану во все тонкости своего инвентаря и его назначения. Вещи Эсмераль покинули дом ещё вчера, отправленные на склад в Джейдерском порту — Маханон отложил их отправку до собственного письменного указания.

С подступающей ночью хотелось чего угодно, но только не терять время на сон. Говорить, вспоминать, обниматься, вместившись в одно кресло у камина, разжигать огонь поярче, чтобы после не было холодно в одной одежде, честно поделенной на двоих. Молчать — и смотреть, не в силах насмотреться, смущённо улыбаться и все равно упрямо не отводить взглядов, зная, что думают об одном и том же. Целовать, не желая сдаваться усталости, и с покорным тихим отчаянием наблюдать, стоя у окна, как сереет близящимся солнцем горизонт. Пора было одеваться, чтобы к настоящему утру уже быть у ворот... Вон уже и Мартан пошел к конюшне, чтобы заняться лошадьми.

Серые в яблоках кони ходко рысили бок о бок по почти пустой в такой ранний и ветрено-холодный час дороге. Маханон держал Эллану за руку до самой развилки ввиду городских стен — ей прямо, к западным воротам и порту, ему — направо, к южным. Небо уже совсем посветлело, с далёкими вскриками проносились в нем птицы, вездесущее вороньё и портовые чайки. Что такое, в самом деле, эти полтора месяца? Пролетят незамеченными, не успеешь и оглянуться. Только бы с ней все было хорошо. Только бы все у нее получилось. Только бы судьба не решила осчастливить их только затем, чтобы затем сыграть злейшую из шуток и лишить надежды.

— Я найду тебя, — силясь улыбаться ей, сумел всё-таки заговорить Маханон. Встающее солнце коснулось золотящим светом деревьев в роще позади, прогоняя остатки утреннего сумрака. — Обещаю. Совсем скоро я найду тебя в Риалто.

"И больше не отпущу. Видит небо, к тому времени лорд Инквизитор свыкнется с мыслью, что на этом пути нам понадобится вся возможная помощь..."

Всё быстротечно и всё проходяще, и как бы они не силились, как бы не старались, как бы не срослись душами и сердцами, но время неутомимо шло вперёд, вынуждая расстаться в угоду долгу и данным обещаниям. Только бы встретиться вновь, только бы состоялась эта намеченная встреча. Только бы, только бы, только бы. Столько мольбы кружилось в мыслях под равномерный стук копыт, сколько и за всю жизнь произнесено не было. 

Сколько не прощайся, сколько не обнимайся, сколько не стой перед окном, перед тем как сесть на лошадь, сколько не держись за руки, а всё равно придётся отпустить. И холод этот пробирающийся под кожу был вовсе не результатом утренней прохлады, замерзшим инеем легшим на ресницы. 

— Я знаю. живую или мёртвую Обязательно найдешь, — улыбнувшись сквозь всю эту, утягивающую куда-то на илистое вязкое дно тоски, печаль, Эллана потянулась поцеловать мужа, обещая самой себе, что на этот раз всё и правда будет хорошо и полтора месяца разлуки вовсе не та цена, которую жалко заплатить за обещанное счастье миллионов ночей и будней совместного будущего. Полтора месяца сколько это? Сорок пять? Пятьдесят дней? Совсем не много. Крупица, капля. — Чем скорее разъедемся, тем скорее встретимся, я знаю. Вот только разъезжаться вовсе не хочется 

Но приходится. И сказав последнее «люблю» направить кобылу прочь, в сторону порта, лишь что бы бессовестно развернуть её через несколько мгновений и помчаться обратно, останавливая его криком, замедляясь и спешиваясь, чтобы броситься в объятия, прижаться всем телом в последний раз и целовать, целовать, целовать, роняя слёзы, пока и правда не придётся отпустить. Прощаться словно навсегда, потому что как бы не верилось и не надеялось, судьба умеет быть жестокой.

Закусывая губы, еще лелея на них нежное тепло поцелуя, словно надеясь сохранить его при себе на все эти дни, Маханон с трудом, словно через густую паутину, тронул с места коня, заворачивая его на нужную дорогу. Мир казался странным, пустым, укутанным в оглушенный звон, сквозь который Лавеллан только наблюдал обрывочные картины пейзажа, желая обернуться, бесконечно желая обернуться и смотреть, смотреть до самого последнего момента, пока Эллана не скроется за воротами... Но ведь и ей сейчас хочется того же. И он заставлял себя ехать, благодарный коню за то, что тот сам движется мерным шагом — сам он не знал бы, наверное, как и шага сделать прочь на ставших ватными ногах.

Опустошенная этой разлукой тишина давила на уши. Ни ее улыбки, ни смеха, ни тепла руки рядом — он снова один, снова сам по себе, как всегда было до этого. Всегда. Так почему же настолько тяжело вернуться к этому? Совсем не то, чего он хочет. Совсем не так. Долг, необходимость, осознанность волокли вперёд, как непослушного пса, то упирающегося, то бессильно скользящего брюхом по дороге.

Раньше уезжать было легче. Раньше уезжать и проблемой вовсе не было. Раньше уезжать удавалось лишь с легкой тенью "я буду скучать" — по тем губам, по тем рукам, по дерзкому взгляду, по мягко прижимающемуся бедру и прозрачно-свежему, с пряной ноткой запаху цветочных духов. Он скучал — по льстящей этой возможности чувствовать себя желанным. По наслаждениям, которые дарило её общество. Скучал — и никогда ещё не чувствовал себя так, словно из него что-то выдирают по-живому, с корнем. Из души, из сердца, из тела, из всего, чем он успел почувствовать ее рядом с собой. Горло от этого ощущения начинало едко душить.

Окрик долетел сквозь эту давящую на плечи глухоту, разбивая её, словно стекло в оконнной раме — на мелкие-мелкие осколки, с порывом свежего уличного ветра. Маханон обернулся, смаргивая против света туманящую взгляд по краям влагу, тронувшую самые уголки глаз, и с бешено забившимся сердцем — что, почему, что случилось? — спрыгивая, чуть ли не сваливаясь с коня из-за зацепившегося стремени, только и успевая, что сделать несколько шагов на бегу, прежде чем поймать Эллану в свои руки. С радостью, с секундно нахлынувшим счастьем снова обнимать, крепко, жадно, словно пытаясь спрятать от всего, укрыть от мира, тянущего прочь, её существование — оставить только себе. Целовать щеки, губы, нос, стирая пальцами её бегущие слёзы, отчаянно желая утешить и с горечью зная, что всё это — только растянутый момент перед неизбежным. Еще раз заверить в своей любви. Еще раз вдохнуть запах, ощутить на губах солёный привкус ее кожи. Умолять в мыслях — "только не плачь," — но не произносить ни слова, потому что плакать было её правом, плакать, чтобы облегчить боль. У него самого глаза были на мокром месте, словно поднимающее солнце резало их яркостью света, что блеском отражался на щитке походной брони с символом Инквизиции. Но Маханон упрямо улыбался ей, прижимаясь лбом ко лбу, гладя пальцами виски и щеки жены, на прощание — и только одно и загадывая, чтобы не в последний раз.

— Иди, — хрипло проговорил он, заставляя себя — и её, — оторваться, на полшага отступая назад, еще держа за плечи. Солнце всё выше подымало край золотого сияния над горизонтом, напоминая об уходящем времени. — Иди, пожалуйста. И жди меня.  Обязательно жди.

Еще одни объятия — короткие, крепкие, прежде чем он наконец пересиливает себя убрать руки.

— Не плачь, — тихо проговаривает, не удержавшись, и улыбнувшись растерянно этим словам. — Я люблю тебя. Я всегда с тобой, даже на другой стороне моря, — Маханон сделал шаг назад, к своей лошади, ещё не выпуская руки Элланы — той, на которой под рукавом был его браслет. Пальцы выскальзывают, но только к ней, к ней одной прикованный взгляд и улыбка остаются. Чтобы не чувстовать пустоты, он берётся за упряжь рысака.

"Не плачь, — снова повторяет одними губами, — любовь моя."

Взбираясь в седло, Лавеллан оглянулся через плечо, заставляя коня обернуться вокруг своей оси, еще следя взглядом за тем, как уезжает Эллана, как солнце блестит на рыжине волос за её спиной, и с шага поднимая коня в галоп. Еще раз, другой оглянуться — пока вид на западные ворота не скрывается за линией стены, пряча от вида и тающую вдалеке фигурку эльфийки в седле. Впереди, бросая на обочину дороги длинные тени, из открытых южных ворот неспешной рысью выезжала груженая процессия карет в сопровождении верховых — стражи, ответственной за доставку важных посольских особ к дверям Орзаммара...


СЮЖЕТ ЗАВЕРШЕН

продолжение: Казнить нельзя помиловать [Страж 9:47]

+1


Вы здесь » Dragon age: final accord » Рассказанные истории » Случайности неизбежны [Зимоход 9:47]